Он наклоняется так близко, что я чувствую терпкий запах его парфюма.

Его пальцы вдруг обхватывают мой подбородок, жестко, но без боли заставляя смотреть ему прямо в глаза.

— Слушай меня внимательно, — его голос падает до рычащего, вибрирующего баса, проникающего мне прямо под кожу. — Если бы мне было все равно, я бы посадил сюда Ковалева. Но я взял тебя. Знаешь почему?

Я судорожно сглатываю, не в силах отвести взгляд от бушующего в его глазах шторма.

— Я взял тебя потому, что мне нужно было вытащить тебя из того болота, в котором ты решила утонуть вместе со своей уязвленной гордостью, — чеканит он. — Потому что ты упрямая, невыносимая, истеричная заноза, которая вывернула мою жизнь наизнанку за одни сутки!

Мои глаза расширяются, сердце пропускает удар, а потом срывается в бешеный галоп.

— И нет, Марина, — он отпускает мой подбородок, но не отодвигается ни на миллиметр. Его губы изгибаются в жестокой, горькой усмешке. — Ты не ненавидишь меня. Ты ненавидишь то, что тебе до одури нравится быть рядом со мной. И тебя бесит, что ты ничего не можешь с этим сделать. А теперь пей свой сок. Нам еще подпорную стену спасать.

Он резко отворачивается к иллюминатору, оставляя меня сидеть с пылающим лицом и бешено колотящимся сердцем.

Глава 16. Марина

Остаток полета проходит в тишине. Я упрямо пялюсь в иллюминатор, на белые шапки облаков, но каждой клеточкой тела, каждым волоском на коже чувствую его подавляющее присутствие в соседнем кресле.

Влажный сочинский воздух бьет по лицу сразу у трапа.

Дальше всё сливается в один безумный, адреналиновый калейдоскоп. Мы заселяемся в гостиницу — я даже не успеваю устроить полноценный скандал из-за возмутительно огромного номера, — бросаем вещи и, не теряя ни секунды, мчимся на объект.

Дальше начинается работа. Мой костюм покрывается слоем цементной крошки. Я ору на геодезистов, тычу наманикюренным пальцем в чертежи, требую перерасчета коэффициентов. Руслан не вмешивается.

Он просто давит всех своим авторитетом, позволяя мне — своей взбешенной, невыспавшейся помощнице — вырвать этот проект из пасти оползня.

Мы спасаем стену.

Вечером, когда мы возвращаемся в гостиницу, я выжата как лимон.

Ноги гудят, болит спина, а в голове всё еще кружатся цифры из сметы.

Но внутри, под ребрами, натянута такая тугая, вибрирующая струна нервного напряжения, что спать я просто не смогу.

И вместо того, чтобы упасть лицом в отельные подушки, мы, не сговариваясь, выходим из лобби в теплую южную ночь.

Мы решаем погулять по пляжу перед сном.

Черное, маслянистое море с глухим рокотом обрушивается на берег.

Мы идем по самой кромке прибоя. Я скинула свои туфли, и иду босиком по остывающей гальке.

Руслан идет рядом. Он снял пиджак, перекинув его через плечо, и закатал рукава рубашки. Ветер треплет его русые волосы.

Он молчит. И это молчание методично, шаг за шагом, сводит меня с ума.

Меня трясет. От усталости, от адреналинового отходняка, от этой проклятой, удушающей близости!

— Долго мы еще будем играть в молчанку?! — не выдерживаю я.

Мой голос срывается на хриплый полукрик, перекрывая шум волн. Я резко останавливаюсь и поворачиваюсь к нему всем корпусом. Мои босые ноги утопают в мелкой гальке.

— Вы притащили меня сюда, вытащили из меня все соки на этом проклятом объекте... Вы добились своего, Руслан Тимурович! Стена стоит! Инвесторы счастливы! Так почему вы продолжаете на меня так смотреть?!

Он останавливается в шаге от меня. В полумраке его серые глаза кажутся абсолютно бездонными колодцами.

— Как я на тебя смотрю, Марина? — его низкий голос бьет прямо по моим оголенным нервам.

— Так, словно... словно собираетесь меня сожрать! — в отчаянии выкрикиваю я.

Ветер подхватывает подол моего грязного жакета.

— Хватит! Прекратите! Я вам не игрушка для снятия стресса!

Очередная волна с шипением накатывает на берег, ледяной, соленой пеной окатывая мои щиколотки.

— Твою ж! — ядовито шиплю я, пытаясь неуклюже отпрыгнуть от ледяной воды, но моя босая нога предательски скользит по мокрому, круглому камню.

Я взмахиваю руками, готовясь с позором рухнуть прямо в Черное море, в эту пену и грязь. Но я не падаю.

Его руки смыкаются на моей талии быстрее, чем я успеваю издать хоть звук.

Руслан делает резкий рывок, выдергивая меня из воды, и впечатывает в свое литое тело. Мои ладони инстинктивно упираются в его грудь. Сквозь тонкую ткань рубашки я чувствую, как тяжело и гулко бьется его сердце.

— Ты сама не знаешь, чего хочешь, — хрипло, со сбитым дыханием рычит он. Его слова обжигают кожу. — Ты орешь на меня. Пытаешься ужалить побольнее. Строишь из себя железную леди... А сама дрожишь, когда я просто стою рядом.

— Я дрожу от холода! И от ярости! — задыхаясь, вру я, пытаясь вырваться, но его хватка на моей талии становится только крепче, собственнически сминая ткань.

Мой пульс бьет в висках так, что я глохну.

— Врешь, — шепчет он, и его глаза вспыхивают во тьме темным, сумасшедшим огнем. — Ты дрожишь, потому что хочешь этого не меньше, чем я.

И он не дает мне шанса ответить.

Он сминает мои губы сокрушительным, отчаянным поцелуем, в котором нет ни грамма корпоративной субординации.

Это взрыв.

Короткое замыкание. Мой разум отключается, все аргументы сгорают дотла.

Сдаваясь, я издаю сдавленный, жалкий стон, и мои пальцы сами зарываются в его густые, растрепанные ветром волосы.

— Руслан... — шепчу я, впервые называя его просто по имени.

Его взгляд падает на мои губы.

— Скажи, что ты хочешь, чтобы я остановился. Скажи это прямо сейчас, Марина, или я за себя не ручаюсь, — рычит он, и его пальцы зарываются в мои волосы на затылке.

Я смотрю в его глаза, приподнимаюсь на цыпочки и выдыхаю:

— Не останавливайся.

Сдавленный, торжествующий стон вырывается из его груди. Он сминает меня в объятиях и жадно целует.

Мы отрываемся друг от друга ровно на ту долю секунды, которая необходима, чтобы не умереть от кислородного голодания.

Мои губы горят, волосы окончательно превратились в воронье гнездо, а в голове не осталось ни одной связной мысли, кроме пульсирующего, животного инстинкта: еще.

Руслан хватает меня за руку, переплетая наши пальцы и тянет в сторону гостиницы.

Это какое-то возмутительное, сумасшедшее кино. Генеральный директор многомиллиардной империи и его секретарь-экономист несутся по сочинской набережной, распугивая редких чаек и парочки с сахарной ватой. Мы влетаем в холл отеля, задыхаясь, как марафонцы.

Нажимаем вызов лифта, и когда он приходит вваливаемся в кабину продолжая целоваться.

Мои руки скользят по его горячей коже под рубашкой, чувствуя каждый литой мускул. Он сминает мои губы, его язык по-хозяйски, жадно исследует мой рот, пока его руки скользят по моим бедрам.

Дзынь.

Лифт плавно останавливается на третьем этаже. Двери начинают открываться.

Мы отпрыгиваем друг от друга, как школьники, застигнутые директором за школой.

На пороге стоит пожилая пара туристов. Они смотрят на нас: на тяжело дышащего Руслана, поправляющего воротник, и на меня, судорожно одергивающую жакет.

Руслан поворачивает к ним голову и смотрит недружелюбным взглядом.

— О... кажется, мы подождем следующий, — выдыхает туристка, и они синхронно делают шаг назад.

Двери закрываются. И Руслан снова набрасывается на меня, с тихим рычанием зарываясь лицом в изгиб моей шеи. Его зубы слегка прикусывают пульсирующую венку, и у меня от этого ощущения подкашиваются ноги. Я держусь только за счет того, что он вжимает меня в зеркало.

Лифт останавливается.

Руслан прикладывает пластик к замку номера. Замок издевательски мигает красным.

— Твою ж! — Руслан бьет ладонью по двери. Прикладывает снова. Красный. — Давай, кусок дешевого пластика, или я вышибу эту дверь вместе с петлями!