Я стою на пороге собственной спальни, и до побеления костяшек сжимаю в руках мужскую рубашку, которую подобрала с ковра.

И чувствую, как пол уходит из-под ног.

Воздух в комнате спертый, пропитанный чужими, тошнотворно-сладкими духами.

На нашей кровати лежит мой муж Слава.

И какая-то жгучая брюнетка.

Они замирают, как пойманные в свете фар олени.

Только вот в полном шоке сейчас почему-то не они, а я.

Моя распланированная, стабильная и, как мне казалось, счастливая жизнь, только что на полной скорости влетела в бетонную стену.

— Слава... — мой голос звучит жалко, срываясь на сиплый шепот.

Я перевожу взгляд с его растрепанных волос на ее голые острые плечи.

— Как ты мог? Почему?

Я ожидаю чего угодно.

Паники, извинений, нелепых попыток натянуть трусы в прыжке, глупых оправданий в духе «это не то, что ты подумала, она просто споткнулась и упала на меня».

Но Слава не суетится.

Он лениво натягивает на себя край одеяла, прикрывая грудь, и его лицо вдруг искажается не стыдом, а холодным, презрительным раздражением.

— Марина, а ты на себя в зеркало вообще давно смотрела? — бросает он так буднично и нагло, словно мы обсуждаем список покупок в супермаркете.

Я часто моргаю, чувствуя, как внутри все сковывает ледяной коркой.

— Утром. А что?

Слава кривит губы в жестокой усмешке, оглядывая мою фигуру с головы до ног.

— Так пойди и посмотри еще раз. Ты же раскабанела. Страшная. Жирная. На тебя без слез не взглянешь. И ладно бы только это... Ты же пустоцвет. Даже родить мне не можешь. Кому ты такая сдалась?

Слова бьют наотмашь, больнее любой пощечины.

Я громко ахаю, задыхаясь от этой ядовитой, отвратительной грязи, которой он только что окатил меня с ног до головы.

Идеально выглаженная рубашка выскальзывает из моих ослабевших пальцев и падает назад на ковер.

— Если я такая уродливая... — я делаю шаг вперед, чувствуя, как первый шок мгновенно сменяется обжигающей, чистой яростью. — Почему ты жил со мной?! Почему ты каждый божий день ел мои завтраки, обеды и ужины, причмокивая от удовольствия?!

Я надвигаюсь на кровать, и брюнетка испуганно натягивает на себя одеяло.

— Почему ты вчера принес мне свои брюки, чтобы я нагладила на них стрелки для твоей «важной встречи»?! — кричу я так, что, кажется, дрожат стекла, а мои светлые волосы растрепываются. — И рубашки эти! А в постели... В постели почему ты ко мне приставал по два-три раза в неделю, если я такая отвратительная жирная уродина?!

Повисает тяжелая тишина. И тут эта абсурдная сцена резко меняет жанр.

Брюнетка вдруг резко приходит в себя.

Ее глаза, густо подведенные черным карандашом, расширяются до размеров чайных блюдец. Она сбрасывает с себя оцепенение, поворачивается к Славе и...

Звонкая, отборная оплеуха прилетает Славе прямо в его холеную щеку. Звук такой сочный и громкий, что я даже на секунду перестаю дышать от неожиданности.

— Ах ты ж лживая скотина! — визжит брюнетка прижимая одеяло к ключицам. — Ты же клялся мне, что не спишь с ней уже год! Пел мне в уши, что вы давно чужие люди и просто соседи по квартире! Подлец!

Слава хватается за пылающую щеку. Его лицо идет некрасивыми красными пятнами.

Он растерян, унижен тем, что его поймали на вранье обе женщины сразу, но вместо того, чтобы попытаться как-то сгладить ситуацию, он снова срывается на мне.

Словно это я виновата в том, что он не умеет держать свои штаны застегнутыми.

— Да пошла ты, Марина! — орет он, брызгая слюной и окончательно теряя человеческий облик. — Ты только про свою долбаную работу и думаешь! Карьеристка недоделанная! Пустоцвет! Кому твои отчеты нужны, если ты как баба — полный ноль?! Ты же теперь вообще останешься одна! Сдохнешь в одиночестве со своими кастрюлями и графиками! Да на тебя больше ни один мужик в здравом уме не посмотрит!

Я стою посреди комнаты, глядя на этого жалкого, красного от злости человека, с которым прожила столько лет и ради которого старалась быть идеальной женой.

Сердце колотится в горле, на глазах выступают слезы обиды, но сквозь эту пронзительную, удушающую боль пробивается осознание того, что этот возмутительный фарс — это не просто предательство.

Это точка.

И, возможно, первый день в моей новой жизни, в которой мне никогда не придется гладить чужие брюки.

Глава 2. Марина

Брюнетка, извиваясь, как прижатая дверью гадюка, первой нарушает эту паузу.

Она судорожно выхватывает из-под Славы край одеяла, оставляя его сидеть на матрасе без ничего.

— Кретин! — шипит она ему в лицо, натягивая кружевное белье, и ее голос вибрирует от ярости. — «Мы спим в разных спальнях», да?! «Она меня не понимает», да?! Да пошел ты к черту, неудачник!

Она застегивает юбку, хватает сумочку и, даже не взглянув на меня, вылетает из квартиры.

Слава остается один на один со мной.

И со своей голой, съежившейся от страха гордостью. Он пытается натянуть на себя какую-то снисходительную ухмылку, но видно, что ему не весело.

— Марин, ну ты чего завелась? — бормочет он, не сдвигаясь с места. — Ну оступился, с кем не бывает?

— Пошел вон отсюда!

— Мы же взрослые люди, давай без истерик. Я никуда не пойду, это и мой дом тоже!

Я молчу. Воздух в легких превращается в воспламеняющуюся смесь.

Я разворачиваюсь, иду на кухню и достаю из нижнего ящика рулон черных мусорных мешков на сто двадцать литров.

Возвращаюсь в спальню.

Слава все еще сидит на кровати, скрестив руки на груди, пытаясь изображать хозяина положения.

С треском отрываю первый пакет. В него летят те самые выглаженные рубашки. Прямо вместе с вешалками.

— Эй! Ты что творишь, ненормальная?! — вопит он, вскакивая.

Второй мешок поглощает его коллекцию галстуков, бритвенные принадлежности и дорогие духи, купленные на мою премию.

— Это моя квартира, Слава, — чеканю я, методично сбрасывая в третий мешок его хваленый ноутбук и приставку. — Досталась мне от бабушки. Ипотеку за ремонт плачу я. Твоего здесь — только рога, которые ты мне наставил. И те забирай, они в пакет не влезают!

Он пытается сопротивляться.

Хватает меня за руки, цепляется за дверной косяк, как кот, которого несут к ветеринару на кастрацию.

Но во мне сейчас столько адреналина, что я могла бы сдвинуть с места БелАЗ. Я выталкиваю его в коридор, швыряю ему в лицо штаны и ботинки.

— Пошла вон, жирная истеричка! — орет он, прыгая на одной ноге в попытке натянуть джинсы. — Сама приползешь умолять!

Вышвыриваю его мешки на лестничную клетку. Пинком отправляю следом его любимые кроссовки.

— К шалаве своей ползи, орел недощипанный!

Захлопываю дверь, поворачиваю ключ на все обороты и задвигаю задвижку.

Прислоняюсь спиной к холодному металлу и сползаю на пол.

Сердце колотится так, что болят ребра. Я тяжело дышу, чувствуя, как по щекам текут горькие соленые слезы.

Но я не даю себе разрыдаться. Нет уж. Хватит.

Умываюсь ледяной водой, завариваю себе чай с ромашкой — хотя сейчас больше подошло что-нибудь покрепче — и иду в гостиную.

Падаю на диван, натягиваю плед до самого подбородка и включаю телевизор на полную громкость.

Идет мрачный скандинавский триллер.

На экране кого-то с упоением топят в ледяном фьорде под тревожную музыку.

Прямо то, что надо.

Бальзам на мою истерзанную душу.

Я смотрю в экран, чувствуя, как напряжение медленно отпускает мышцы.

И тут тишину разрезает пронзительная трель дверного звонка.

Я вздрагиваю. Чай расплескивается на плед.

«Вернулся, гад», — проносится в голове.

Я сжимаю кулаки, решительно шагаю к двери и рывком распахиваю ее, готовая выдать такую тираду, от которой у него завянут остатки совести.