Она покачала головой:

— Только уже слишком поздно.

— Ты его не любишь?

— Не знаю. У нас с Люком все в порядке. И я снова обрела веру в себя, потому что занимаюсь любимым делом, встречаюсь с новыми людьми… Это все меняет.

— Ты, конечно, права…

И все же у меня сжималось сердце, когда я думала о Томасе.

Тем вечером я никак не могла уснуть, даже слушая умиротворяющее мурлыканье свернувшегося клубочком Дидона. В голове снова и снова всплывали одни и те же воспоминания: Томас и Дженнифер, Томас и я, взгляд Дженнифер, взгляд Томаса… возможно, он смотрел на меня и видел другую? Что может быть хуже? Я чувствовала себя эгоисткой. Следовало бы его понять, дать ему время прийти в себя после встречи с этой девушкой, которую он так любил… Но у меня ничего не получалось.

Все-таки не напрасно я так переживала перед этой поездкой в Шотландию.

А больше всего меня тревожило полное нежелание что-либо писать. Я не открывала свой блокнот. Лежала в темноте, снова и снова обдумывая все, что мне предстояло сделать в ближайшие недели: еще два раза сходить в мастерскую Эмили-Энн, быстренько составить отчет о практике, закончить платье вместе с Карой, придумать для него название… Паломино? Паломина? Па-ло-ми-но… Слоги звучали в моем сознании, словно какой-то напев, я постепенно успокоилась и скользнула наконец в объятия Морфея.

* * *

Утром следующего дня я прибыла в мастерскую Эмили-Энн с опозданием. Никак не могла выбраться из кровати, несмотря на оглушительный трезвон будильника. Я продрыхла лишние четверть часа, после чего подскочила как ошпаренная, вспомнив, что сегодня уже вторник… В рекордно короткий срок приняла душ, наскоро перекусила, в спешке оделась и кое-как пригладила волосы расческой.

В общем, день начался неважно.

Очевидно, у Эмили-Энн он начался не лучше.

Она сидела в кресле, в дальнем углу второго этажа своей мастерской: лицо встревоженное, под глазами темные круги. Она едва кивнула мне головой в знак приветствия и снова сосредоточилась на длинном платье, надетом на манекен размера 42–44. Платье было сшито из «дикого» шелка кремового цвета, с очаровательным пышным корсажем в форме сердце. В мастерской было пусто — а где же Джулия, Ширли и Дженис? — и на удивление тихо. Снаружи доносилось пение дрозда.

— Красиво, правда? — пробормотала Эмили-Энн, бросая на меня быстрый взгляд.

— Великолепное платье! Такой… нежный ансамбль!

— Нежный?

Эмили-Энн улыбнулась.

— Скорее, объемный! Я говорила о пении своей любимой птицы! Она каждый день прилетает сюда в одно и то же время, а я иногда подкидываю ей хлебных крошек. Мне нравится думать, что ее мелодичные трели предназначаются мне одной!

Я невольно посмотрела на татуировки в виде крыльев на тонких руках дизайнера. Руки трудолюбивой швеи, с короткими ногтями и ловкими пальцами.

— Я всю ночь шила, — призналась Эмили-Энн, словно прочитав мои мысли. — Когда я уставшая, то становлюсь невменяемой, того и гляди засну на ходу… Ну что, ты довольна? — продолжала она, внимательно за мной наблюдая.

— Довольна чем?

— Чем? — повторила она, глядя на меня со странным выражением. — Тем, что ты здесь, с нами!

— О, да, конечно… Очень довольна!

Кажется, этим утром я туго соображала. Все из-за того, что не выспалась…

И из-за Томаса, от которого я ждала весточки.

А он до сих пор ничего не прислал.

Следуя совету Сиенны, я не стала писать ему первой, чтобы не показаться чересчур навязчивой. В конце концов, дорога я ему или нет? Однако время шло, а от Томаса не было ни писем, ни эсэмэсок. И это уже не в первый раз!

— Я услышала о вас благодаря одной знакомой, ее зовут Кара Уэстли, — сказала я. — Два года назад она проходила здесь практику. И ей у вас очень понравилось.

Эмили-Энн улыбнулась, склонив голову набок, а потом вновь задумчиво оглядела платье.

— Здесь чего-то нехватка, — пробормотала она по-французски. —Something is missing.

— Вы хотите сказать, здесь чего-то не хватает?

Поставив на пол сумку, я в свою очередь уставилась на платье. Шелковистая ткань, цвет, крой… На мой взгляд, все было идеально.

— Честно говоря, оно очень красивое и…

— Sorry to be late! [26] — прозвенело сразу несколько женских голосов.

На второй этаж вбежали запыхавшиеся Ширли, Дженис и Джулия.

— А вот и три грации, — пошутила Эмили-Энн. — Хотя в данный момент мы имеем счастье лицезреть у нас в мастерской целых четыре грации! Грации со знаменитой картины Рафаэля символизируют Веселье, Довольство и Великолепие. А ты, Грейс, кем будешь?

Я онемела. А дизайнер рассмеялась. В тот же миг ее лицо просияло, усталость, омрачавшая ее черты всего несколько мгновений назад, волшебным образом испарилась. Очевидно, почувствовав это, Эмили-Энн похлопала себя по щекам и объявила, по большей части самой себе:

— Ну же, возьмите себя в руки, мисс Ка-лейн!

— Мне очень жаль, в метро произошел какой-то несчастный случай, — объяснила Джулия.

— Вагоны были так переполнены, что не войти, — поддержала ее Ширли.

— Ужас! — закончила Дженис, обмахиваясь ладонью.

— Ну, вы все-таки сюда добрались, и это главное. Приготовьтесь, у нас всего четверть часа, чтобы придумать огромный бонус. А иначе — конец!

Она тяжело вздохнула.

«Огромный бонус»? «Конец»?

— Все мои клиенты очень требовательны, а эта в особенности, — сказала мне Эмили-Энн, пока ее ассистентки вешали свои пальто. — Считает, будто ей все позволено, раз она очень богата и знаменита. Если какая-то мелочь не удовлетворит ее переменчивый вкус — а у нее, мягко говоря, семь пятниц на неделе, — она в ту же секунду отменит заказ. Я состроила подходящую случаю гримасу.

— Поэтому скажи откровенно…

Эмили-Энн указала на платье.

— Как бы сделать его необычным?

— Оно и так необычное. К тому же оно большого размера, и это не упрощает дело…

— Нет. Изначально оно было сорок четвертого — сорок шестого размера, но после первых примерок клиентка похудела, и мне пришлось все переделывать, чтобы получился сорок второй — сорок четвертый размер. Мартышкин труд. Моя клиентка — итальянка, жена русского дипломата, — уточнила Эмили-Энн. — Знаменитая певица. У меня на рабочем столе есть портфолио с ее фотографией. Это такая дива с кудрявыми волосами и зелеными прядями.

— С зелеными?..

Я подумала, что Эмили-Энн шутит.

А вот и нет, не шутит, сообразила я через несколько секунд, поглядев на вышеозначенный портрет. Довольно крупная женщина, очень сильно накрашенная, с гривой рыжих кудрей, несколько прядей выкрашены в зеленый, очевидно, под цвет величественной шляпы цвета изумруда.

Горделиво выпрямившись, она с улыбкой на устах вскинула вверх руку — таким жестом императрица могла бы приветствовать толпу.

— Так, говорите, она знаменитая певица? — Она поет в Парижской опере, в Альберт-холле[27] …

— «Джианния дел Чиа Гочски вскоре появится на приеме, организованном при дворе ее величества, королевы Англии…» — вполголоса прочитала я. Если в этой женщине и было что-то впечатляющее, так это ее имя.

— Осторожно, нужно произносить «Джи-анния дель Тчия Готчски», а иначе она поджимает губы на манер Красной Королевы из фильма «Алиса в Зазеркалье», того и гляди завопит: «Голову с плеч!»

— Даже так?

Эмили-Энн кивнула.

— Это похоже на карикатуру, но, уверяю тебя…

— Тихо, она идет! — прошептала Дженис, подбегая к нам.

Боевая тревога! Ширли поставила на низкий столик в углу зала поднос с фарфоровым чайником цвета слоновой кости, маленьким молочником и крошечными пирожными. Спустя несколько секунд появилась Джулия, а следом за ней — низенькая дородная женщина с седеющими волосами, одетая в черный костюм и… довольно непримечательной внешности. Ничего общего с фотографией, которую я только что рассматривала! Только тяжелый запах ее духов выражал другую сторону ее личности.

— Здравствуйте, дорогая Джианния! — воскликнула Эмили-Энн. —Buongiomd!