Семья Томаса жила в Турриффе, прибрежном городке в пятидесяти километрах к северу от Абердина, прямо скажем, не ближний свет. Мы проезжали мимо зеленых и распаханных полей, любовались стадамиHighland cows, величественных длинношерстных коров с огромными рогами… «Самые прекрасные коровы на всем белом свете!» — гордо заявили Оливия и Нина, чем немало меня повеселили.

Время от времени Томас посматривал на меня, глаза у него блестели, и я чувствовала, что он счастлив. Я сдерживала все возрастающее возбуждение. Какое счастье быть здесь!

Дом Гринеров стоял в жилом квартале. Квадратная постройка, довольно непритязательная на вид, с гранитными стенами, как и все здешние строения. В ухоженном саду цвело множество цветов и стоял огромный батут. Нина и Оливия тут же устремились к нему и стали прыгать. Навстречу нам выбежала какая-то собака — песочного цвета лабрадор. Довольно упитанная, с большими карими глазами, очень симпатичная зверюга… но чересчур назойливая. Per — так звали пса — обрадовался мне так, словно мы знакомы всю жизнь. В результате на мои черные джинсы налипло огромное количество светлой шерсти. Госпожа Гринер немедленно рассыпалась в извинениях.

— Гт sorry! Животные — это прекрасно, но от них столько грязи!

Я ответила ей улыбкой.

— Не волнуйтесь, я обожаю животных.

У меня у самой есть кот. Девушки, с которыми мы вместе снимаем дом в Лондоне, не всегда от него в восторге. По крайней мере, одна из них… Если вдруг я забываю почистить диван, она рвет и мечет! А я запросто могу забыть…

— Кот?

Энджи Гринер уставилась на меня с изумлением.

— Ты привезла с собой в Англию кота?

— Э-э-э… Я слишком его люблю и не могу надолго с ним расставаться.

— ОЬ, ту darling!

После этого разговора между нами установилось полное взаимопонимание.

У Гринеров было очень мило. Безделушки, картины, коврики… Не совсем в моем вкусе, но красиво. Мне показали мою комнату, наверху, напротив комнаты Томаса и рядом с комнатой Нины и Оливии. Мы пользовались одной ванной, а в распоряжении родителей была вторая. Когда мистер Гринер вернулся с работы — широкие плечи Томас унаследовал от него! — он пожал мне руку, держась довольно формально, и поздравил с приездом. После чего засел в гостиной и стал читать газету, а миссис Гринер в это время готовила ужин. Я не могла отделаться от мысли, что в моей семье такого не бывало. Чтобы мой папа не помог маме? О таком и речи быть не могло!

Ужин подали в 18:45: салат и жаркое из индюшки. Лучше есть легкую пищу, посоветовала мне Энджи — мама Томаса настояла, чтобы я называла ее по имени, — чтобы оставить место для обильного пасхального обеда!

Даже так? Томас скорчил зловещую гримасу. Нина и Оливия радостно захлопали в ладоши; мистер Гринер приподнял бровь и улыбнулся мне — вот от кого у Томаса такая шаловливая улыбка…

Вечер прошел в семейной обстановке, и мне это показалось странным. Я уже и забыла, каково это: находиться в обществе людей старшего возраста. Не то чтобы мне было скучно, просто приходилось постоянно «держать лицо», проявлять вежливость и все такое! Оливия и Нина поднялись в свою комнату, чтобы поиграть, а мы с Томасом и его матерью составили партию в «Скрабл», которую я с треском продула — да и разве могло быть иначе, если все слова английские? После чего я тоже отправилась спать.

Томас пожелал мне спокойной ночи и поцеловал в уголок рта, и именно в эту секунду в коридор вышла Нина и увидела нас. Девчушка ткнула в нашу сторону указательным пальцем, рот у нее округлился, потом она развернулась и умчалась на первый этаж.

— Вот плутовка, — только и сказал Томас.

И поцеловал меня в щеку. У меня отчаянно забилось сердце, захотелось обнять Томаса, но я не решилась. Угадав причину моей застенчивости, он прошептал мне на ухо, что завтра с утра мы пойдем в парк, только мы вдвоем, подальше от любопытных глаз.

* * *

Злобная гримаса.

Вьющиеся растрепанные волосы.

Мне в уши лился противный, вкрадчивый голос, заглушавший все остальные звуки, вибрировавший в барабанных перепонках, словно звучащий на другом конце телефонной линии. Непонятные слова на незнакомом языке, точно таинственный диалект, в котором все звуки «р» удваивались, утраивались и раскатисто грохотали. Какой оглушительный гул! Я тряхнула головой.

И вдруг снова наступила тишина.

Появился чей-то силуэт, и вот уже рука сжимает скрюченными пальцами прямоугольный лист бумаги, а потом медленно рвет его на мелкие кусочки. Эй… Это же был мой билет на самолет! Как же я теперь вернусь в Лондон? Почему она это сделала? Зубы оскалились в глумливой улыбке, потом из темноты проступили черты лица, такие знакомые…

Меня охватила паника.

Это Шарлотта!

Я хотела закричать, но не смогла издать ни звука, язык словно присох к небу. Я хотела двинуться с места… и не сумела сделать ни шагу. Стоявшая передо мной Шарлотта начала расти, делаясь все выше и выше, как Алиса из страны… ужасов! Голова ее вдруг стала огромной, и с громким стуком ударилась о потолок.

— Все хорошо? — спросил кто-то в следующую секунду.

Мне хотелось завопить: «Нет… Не-е-е-ет! На помощь!» Почему же слова застревают в горле? Я резко села в кровати.

И обнаружила рядом с собой какого-то странного гнома, наблюдавшего за моими подергиваниями с изрядным любопытством.

— Да… Ты кто? — пролепетала я.

— Я-то? Оливия! Ты так кричала, наверное, перебудила весь дом.

— Дидон? — Спросонья я плохо соображала. — Это мой кот. Где он? Мне его не хватает…

Проморгавшись, я разглядела маленькую девочку, светившую на меня экраном мобильного телефона, и поняла, что со мной случилось.

— Твой кот? — повторила Оливия, глядя на меня так, словно я сморозила жуткую глупость.

— Да. Он у меня дома, в Лондоне. Я забыла, где нахожусь.

— А какой он, твой котик?

— Черный, ангорской породы, с зелеными глазами.

— Ух ты. Он, наверное, очень красивый. — Потрясающий.

Девчушка поглядела на меня серьезно:

— Наша комната рядом с твоей. Мы с Ниной тебя услышали. Если хочешь, я позову маму…

— Нет, не нужно, все в порядке, — заверила я ее, пытаясь унять отчаянно бьющееся сердце. — Мне просто приснился кошмар…

— Тогда ладно.

— Мерзкий кошмар.

Оливия снова посмотрела на меня, словно сомневаясь, что делать дальше, потом зевнула, вежливо прикрыв рот ладонью.

— Иди, ложись спать, со мной все хорошо, — заверила я ее, стараясь говорить убедительно.

Кажется, этот ребенок держит меня за дурочку!

— Точно?

— Точнее не бывает. Спокойной ночи, Оливия. И… спасибо, что пришла!

— Не за что. Когда я вырасту, то буду работать с пожарными, как папа, так что я должна быть бдетельной.

— Бдительной.

— Да, бдетельной.Good night!

И она тихонько вышла в свою комнату, прикрыв за собой дверь.

Посмеиваясь и умиляясь одновременно, я снова свернулась под одеялом. Лучше бы мне на помощь прибежал Томас… Наверное, он крепко спит. Что ж, тем лучше!

Я лежала, тщетно пытаясь снова уснуть. В доме было тихо, мою подушку пропитал запах чужого стирального порошка, я то задремывала, то снова просыпалась. В конце концов я зажгла стоявшую на прикроватной тумбочке лампу, схватила сумку и вытащила блокнот.

«Страх… Сожаления… Не знаю, почему ты продолжаешь меня тревожить… Уходи, оставь меня в покое… Почему все зашло так далеко? Почему я продолжаю об этом думать? Быть может, это не ты явилась мне в кошмаре, а кто-то другой? Воплощение… чего?»

Казалось, фразы — порой довольно бессвязные — ложатся на бумагу сами по себе, без моего участия.

Когда я погасила свет, было уже около четырех часов утра. Я исписала страниц десять, и это принесло мне некоторое облегчение, после чего я смогла наконец заснуть.

* * *

— Мой отец? Он командир пожарной бригады нашего города.

— А твоя мать?

— Воспитательница в детском саду.

Я улыбнулась. Энджи отлично вписывалась в образ воспитательницы, окруженной малышами. Она такая сердечная! На завтрак специально купила для нас круассаны, сказала, что этоso French! Тесто в них было слишком плотным, но я съела свою порцию с удовольствием… подавляя желание макнуть круассан в чашку с чаем. В Англии такое считается в высшей степени неприличным (спасибо тете Кейт, просветила), а в Шотландии, наверное, и подавно!