Затем из вежливости и, вероятно, забавы ради хозяйка мастерской заговорила со мной по-французски,«the language of beautiful and wonderful Paris! ». Говорила Эмили-Энн с чудовищным акцентом и долго подбирала слова.

— Грейс, ты… э-э-э… ичучаешь… изьючаешь мьоду дьавно в Академии мьоды? Я рьада, что ти с нами на ньесколько дней! Дьобрьо пожьаловать!

— Спасибо… Я тоже очень рада. Неделя пройдет быстро…

— Пройидиот? Что это значит? А, прой-дьот. Да… А ты хьочьешь быть здьесь сколько чьасов?

Джулия, Ширли и Дженис снисходительно улыбались.

Хорошо…

Вновь перейдя на английский (ура!), Эмили-Энн Калейн предложила мне приходить в любое удобное мне время, вплоть до следующего вторника, то есть я могла сама составлять удобный мне график.

Я, со своей стороны, объяснила, что в таком случае это будет утро: в Академии моды так составляли расписание, чтобы мы не пропускали занятий.

—No problem! — согласилась Эмили-Энн.

И я начала в тот же день, позвонив госпоже Лэнгли, секретарше мадам Бальмор, и предупредив, что прохожу практику. Та поздравила меня и пожелала продолжать в том же духе. Терпеть не могу такие выражения. «Продолжайте в том же духе». Попахивает фальшью. Как бы то ни было, я продолжала… все утро и с полной самоотдачей. Даже после того как Эмили-Энн Калейн сначала оставила мою папку с эскизами на столе, похвалив некоторые вещи: супер! Особенно эта твоя концепция «Смешение»! Я в восто-о-орге! — а потом попросила сходить в копировальный центр на углу и откопировать стопку документов, некоторые из которых были цветными, другие — черно-белыми, третьи состояли из разрозненных листков бумаги… Когда час спустя я вернулась, подошло время обеда, и Эмили-Энн удалилась, оставив меня на попечении Джулии, Ширли и Дженис, а те меня почти не замечали, полностью поглощенные собственной работой: теперь они втроем вручную шили летнее дамское пальто из хлопка и тонкой шерсти в розовые, фиолетовые и фиалковые ромбы, здорово смахивающее на костюм Арлекина. Очень стильная вещь. К сожалению,я имела право лишь издалека наблюдать за работой…

В полдень я, изрядно раздосадованная, направилась к станции метро «Камден Роуд», чтобы вернуться в Хэмпстед.

Если стажировка и дальше будет проходить в том же духе… М-да. Одно разочарование за другим.

Полчаса спустя я встретила в студенческом кафетерии Кару, и она очень удивилась. Ее собственная стажировка в свое время прошла хорошо. Нужно задавать Эмили-Энн вопросы, делать записи, проявлять интерес к ее работе.

Советы подруги так меня вдохновили, что в четверг утром я прибыла в мастерскую с планом настоящего интервью. В каком возрасте Эмили-Энн Калейн полюбила моду? Когда начала шить? Кто были ее любимые дизайнеры? Трудно ли ей было пробиться на рынок? Найти клиентов? Вот только я не смогла задать ни одного вопроса: Эмили-Энн занималась с какой-то элегантного вида дамой не первой молодости. Ширли шепнула мне на ухо, что это художественный агент Дома моды Laura Ashley.

В равной степени впечатленная и разочарованная, я присела на банкетку на втором этаже. Дженис предложила мне чаю и принесла какой-то журнал.

— Не падай духом! — прошептала она.

«Не падай духом». Думаю, это еще хуже, чем «продолжай в том же духе». Впрочем, я быстро поняла, почему Дженис это сказала. Обстановка как в зале ожидания. Меня там словно и не было.

Для приличия — а также чтобы убедить себя, что я снова не теряю время даром, — я достала планшет и стала рисовать мастерскую. Вместо того чтобы писать отчет о практике (обязательный), я смогу показать зарисовки. Правда, чем дольше я рисовала, тем больше рисунок напоминал каракули, выведенные трясущейся рукой нервного больного:

Я подождала еще полчаса, сдерживая скуку и разочарование. Потом вдруг дверь мастерской распахнулась, и внутрь влетела худая долговязая блондинка, немедленно извинившаяся за опоздание. Вне всяких сомнений, это манекенщица…

Манекенщица, приглашенная для примерки, поняла я, глядя, как девица идет следом за Дженис в примерочную, расположенную в дальней части второго этажа, где сидела я. Она едва удостоила меня взглядом. Эмили-Энн и ее клиентка быстро присоединились к ним, а следом за ними и Джулия: она несла какой-то наряд в белом, непрозрачном чехле.

Еще через несколько секунд была задернута тяжелая бархатная штора, так что Дженис, Ширли и я ничего больше не видели. «Какая жалость!» — вырвалось у меня.

— Т-с-с-с! — хором одернули меня Дженис и Ширли.

Мы втроем не сводили глаз с занавески. Что происходит там, по ту сторону? Слышалось шуршание ткани, приглушенные перешептывания и энергичный голос Эмили-Энн, выдававшей инструкции: «Вот так, да, не здесь, сожмите сильнее…» Потом установилась полная тишина, в которой портьеру медленно, почти торжественно отдернули.

Мы онемели от восхищения.

Блондинка была одета в длинное, облегающее платье, расширяющееся к низу, с круглым по форме декольте, без рукавов. Красота пестрой ткани в изумрудных и красновато-коричневых тонах поражала воображение. Эмили-Энн улыбнулась, явно довольная, и взмахом руки указала на прикрепленную к доске репродукцию.

— Ну как? — спросила она, обращаясь к ассистенткам.

— Результат еще прекраснее, чем на картине Густава Климта[20] , — признала Джулия, блестя глазами.

— Вы слегка преувеличиваете, но, признаю, я довольна.

Выходит, Эмили-Энн вдохновлялась полотном знаменитого австрийского художника…

— Я просто очарована, — вмешалась представительница Дома моды Ashley. — Наша клиентка пожелала получить вещь одновременно романтическую и уникальную. Это успех! Повернитесь, — попросила она манекенщицу.

Молодая женщина подчинилась, не говоря ни слова. Затем она прошлась, резко повернулась, сделала шаг в сторону, присела, потом замерла и не шевелилась, пока Джулия и Ширли расправляли складки на бедрах, а Дженис фотографировала…

Помню, я подумала тогда, что нелегко быть манекенщицей, которую приглашают для примерки…

Позже Эмили-Энн с изрядной долей юмора пообещала ответить на все заготовленные мной вопросы… только уже завтра. А сейчас она «загружена по уши», то есть вся в работе. Заказанный наряд требовалось доставить до конца дня: клиентка собиралась надеть его на прием в Букингемском дворце.

* * *

Верхняя нота: мандарин. Средняя нота: ежевика. Базовая нота: дубовый мох. Потом лайм, роза и кедр, несколько тщательно отсчитанных капель, добавить неспиртового раствора. Я хорошенько взболтала смесь и вдохнула.

Ах, «Смешение № 1», неужели я тебя наконец-то создала? Смесь приятно пахла водяными брызгами, морским ветром и солью…

Я нанесла немного жидкости на левое запястье и подождала, пока она испарится, чтобы лучше почувствовать аромат. Он получился не слишком сильным, но и не слабым, а главное, в нем отсутствовал химический душок. И он не изменялся.Yes… Yes… Triple yes! [21]

— Дидон, думаю, на этот раз тебе не придется убегать!

Я протянула коту руку, но тот наморщил нос и забился под кровать.

— П-ф-ф-ф. Подумаешь, я даже не обижаюсь, — пробормотала я, хватая блокнот.

«Четверг, 16 апреля, 22 часа 7 минут. Рождение моего первого аромата, — записала я. — Сегодня вечером и завтра днем я его протестирую и, если не замечу ни у кого негативной реакции, нанесу его перед свиданием с Томасом в эти выходные. Пусть он сохранит в памяти мой УНИКАЛЬНЫЙ образ, хи-хи-хи!»

Я нанесла несколько капель духов на кожу головы за ушами и спустилась на первый этаж. В гостиной и кухне никого не было. Сиенна и Ами либо куда-то ушли, либо у себя в комнатах. Жаль. Так что я отправила им эсэмэски, а потом написала Каре («Думаю, я нашла идеальную гармонию!»), напомнив заодно о Сиенне, с которой мы завтра встречались в академии для примерки платья. Судьбоносный момент!

Съев кусок хлеба с медом и запив его стаканом молока, я позвонила тете и рассказала об утреннем посещении мастерской Эмили-Энн Калейн. Тетушка сочла этот опыт очень интересным — я тоже, в конце концов, все сложилось не так уж плохо! — и заставила меня пообещать, что я скоро ее навещу. Затем я позвонила родителям. Мама не разделяла мнения тети Кейт: она предпочла бы, чтобы во время стажировки я проявляла активность: шила, участвовала в чем-то, рисовала…