— Я хочу Петю! И только его, вам понятно? Сразу видно, что вы никогда никого не любили!

— Не буду спорить с вами. Давайте деньги, а я вызову нам такси. Думаю, что за час мы управимся.

С этими словами очкарик упаковал нож в газету.

*****

На такси ехали в полной тишине, пока не доехали до Игнатьевского парка. Там очкарик попросил Аннушку выйти, после чего вышел сам и отпустил водителя. При этом с собой он прихватил свёрток и небольшую папку с документами, перевязанную тесёмкой. Аннушка сначала предполагала, что они поедут к ней домой и осмотрят квартиру, как это делали обычные детективы, но господин Четырёхглазый почему-то пожелал ехать в парк.

— Зачем мы здесь? — недоумевала она, следуя за ним по асфальтовой дорожке. — Я же вам деньги заплатила, вы обязаны посвятить меня в ход расследования.

— Вы прям настаиваете? — не оборачиваясь, отвечал странный завхоз. — Ну, предположим, я несколько ограничен по времени, а поскольку мне ещё заниматься своей основной работой, то я решил сократить деятельность детектива до момента, где вам откроются глаза на произошедшее с вами чудо. А оно необязательно бывает хорошее, чудо в вашем случае, как бы, со знаком минус. Это как если бы вы были ни в чём не повинной крысой, а вас превратили бы в кучера и отправили на карете из тыквы ишачить на постороннюю золушку. Со стороны посмотреть — так для золушки доброе чудо, а для крысы неприятный напряг.

— Мне ваши аллюзии непонятны.

— Тогда присядем, вон там, у фонтанчика, — попросил он и показал рукой, где именно он хотел бы присесть.

Вокруг фонтана располагалось сразу шесть скамеек, и там почти никого не было, только одна улыбчивая старушка с седыми кудрями. Старушка вязала на спицах, а рядом с ней стояла корзинка с клубками пряжи разных цветов. Аннушка даже успела немного позавидовать такой безмятежности. Вот, мол, живут себе люди спокойно, не то что она, горе мыкает. Вот бы так тоже в старости.

— В обычной жизни всё параллельно и перпендикулярно, как в армии, — сообщил очкарик после того, как они заняли соседнюю скамейку. — Чудес не бывает, и потому ваш Петя никак не мог исчезнуть с концами вместе с документами и памятью окружающих.

— Согласна, — кивнула Аннушка, — но я вам нисколько не солгала.

— Знаю, — искоса поглядывая на старушку с пряжей, ответил очкарик. — Потому как имею некоторое представление о подобных чудесах. Вы помните Петю, потому что полностью оборвать нити судьбы невозможно. Ибо всегда остаётся ниточка. Обрывок, связь. Работа была качественной, но не идеальной, иначе бы вы его тоже не помнили. А так на вас сделали узелок. Условный такой узелок, заставив вас волноваться и мучаться. Одним словом — халтура.

— Не понимаю вас.

— Сейчас будет интереснее, — пообещал Четырёхглазый. — Представьте себе, чисто условно, что мама вашего Пети, Клавдия Игоревна, родила не одного, а сразу двух сыновей. Но вот беда, в соседней палате в то же самое время рожала одна богатая, благодаря мужу-бандиту, женщина. А мужа её тогда все боялись, он всех местных ларёчников в буквальном смысле за киндер-сюрпризы держал. Ну и вот, рожает, значит, его супруга сына-наследника, а тот пуповиной обвился и ни в какую. В результате родила мёртвого. Роженица, как узнала, так сразу, будучи в горе, позвала к себе главврача и пообещала ему подводное турне для всей его семьи, если тот в срочном порядке не добудет ей живого сына. Папе наследник нужен, понимать надо. И главврач тоже всё понял, поскольку был еврей и не дурак, а семья у него была большая. И вот тёмной ночью мёртвого мальчика меняют на живого. Всё равно у Клавдии Игоревны их двое, не так обидно. И вроде бы все довольны. У каждого в семье по сыну. Один Петя, другой Серёжа, вот такие гуси.

— Я никогда не слышала от Пети про брата-близнеца, к чему вы ведёте? — недовольным голосом произнесла женщина.

— Всё верно. Ну, а их биологическая мама уже никогда и не сознается. Слушайте дальше. Время шло, дети росли, а неродной папа у Серёжи умер от острого отравления свинцом. Тогда ещё немодно было делать генетические экспертизы, и потому так никто и не узнал о Серёжином происхождении, но у неродной мамы остались кое-какие сбережения на чёрный день. Несколько торговых центров, мясокомбинат и спорткомплекс, кажется, короче на чёрную икру им хватало, Серёжа не голодал. А когда он подрос до жениховского возраста, в него влюбилась красивая, но бедная золушка. И так она в него влюбилась, что от той любви едва не наложила на себя руки. И всё бы было в той истории печально, но, как и полагается сказке, которую я вам толкую, у той золушки была в родне фея-крёстная. И та фея, значит, сработала по уставу, сделала так, что Серёжа потерял хрустальную туфельку, ой, то есть влюбился в золушку, а та уж потеряла и туфельку, и трусы, и честь, а когда они поженились, она благополучно забеременела от Серёжи.

— Хорошо, допустим. Замечательная сказка, только причём тут мой Петя?

— А я разве не сказал? — удивился очкарик и нахмурился. Впрочем, через секунду его лицо озарилось. — А ну да. Дело в том, что Серёжа умер. Катался, значит, с молодой женой на снегоходе и — бац об дерево. Короче, сотрясение дуба со смертельным исходом. Золушка в ужасе, мужу каюк, а свекровь, между прочим, тоже, как в сказке, не люба: ей невестка без приданого. Только из-за сына и терпела, а тут такой повод выгнать шмару на мороз. Поревела, значит, золушка, погоревала, да и позвонила фее-крёстной, пожаловалась на судьбу. А та: как это так? Это же её работа — судьбой управлять. Щас, мол, не реви, всё исправим. И исправила. Заменила Петю на Серёжу, а поскольку она здорово торопилась, нервничала, всё-таки родня на сносях, не дай бог, испугается и чего-нибудь не того, то пообрубала все ниточки судьбы так, что следы остались. И первый след — это, конечно же, вы, сударыня. А второй — это, у нас получается, ребёночек Серёжи. На него всё завязано, на него.

— Ничего не понимаю, — немного подумав, призналась Аннушка. — Какая ещё судьба? Причём тут судьба?

— Ладно, женским языком объясню, — согласился очкарик. — Посмотрите на свои ладошки, там линия жизни есть. Так вот эту линию у Пети стёрли и Серёжину нарисовали. Теперь Петя — это Серёжа, а поскольку Серёжа умер, то Пети никогда не было. Это очень удобно, поскольку они близнецы и не надо особо с мордой лица возиться. Хотя, конечно, многие возразят, что, да, морда лица меняется, но у близнецов, как ни крути, хари между собой больше похожи, а поскольку они оба молодые, то ещё не успели отожраться и поседеть.

— Я всё ещё...

— Вон туда глядим, — указал он ей подбородком.

Аннушка повернула голову и едва не потеряла дар речи. По дорожке по направлению к фонтану шёл её Петя. Он был в синих джинсах и в белой футболке со смешариками на груди, а рядом с ним шла незнакомая молодая брюнетка в красном платье в белый горох. Она толкала перед собой летнюю коляску, в которой сидел маленький мальчик в синем комбинезоне. Сколько ему? Полтора, два года? Волосики светленькие, прямо как у Пети, улыбается, бубнит что-то, издали не разобрать. Через мгновение сердце забилось раненой птицей, Аннушка вскочила со скамейки, но её собеседник проворно ухватил женщину за руку и потянул назад, заставив сесть обратно на место.

— Вы что?!! — она бросила на него взгляд, полный огня и ненависти. — Я немедленно иду к нему!

— Он вас не узнает. Он Серёжа.

— Да как вы смеете!!!

— Смею. А как только вы начнёте к ним приставать, будет конфликт, и вас посадят в психушку, — совершенно спокойным голосом рассказал очкарик. — Сейчас они пройдут мимо нас, и мы поздороваемся с ними. Потом они пойдут дальше, и вы сами поймёте, что Серёжа никогда вас не знал и...

Тут он зевнул.

— ...и не имел счастья иметь вас. Я имею в виду как друга и любовницу. Сейчас вы и малыш — просто обрывки последних нитей.

Аннушка не понимала. Она не верила, но всё произошло именно так, как сообщил ей этот поганый завхоз-очкарик. Молодая семья прошла мимо, а когда Аннушка с ними поздоровалась, они поздоровались в ответ, и она отчётливо увидела, что её Петя нисколечко её не узнал. И это было так ужасно, так больно, что она едва не побежала следом, намереваясь упасть перед ним на колени, обхватить своими руками его ноги и больше никогда не отпускать. А там дальше будь что будет, пусть хоть убивают, ей всё равно.