Я продержался так до зимы, а потом ни ласки моей драгоценной Клавдии, ни семейный уют и размеренность быта не смогли остановить меня. Я вернулся обратно в свою камеру, потребовав, чтобы меня там заперли и позволили мне закончить работу. Меня сначала хотели выгнать, но это же была моя, авторская работа! Я с жаром упирал в своих речах на то, что, лишённое права на самовыражение, моё тело зачахнет и может умереть. И мне было разрешено остаться. Моя бывшая камера превратилась в мастерскую, где я денно и нощно продолжал работать над барельефом. Мне оставалось нанести всего несколько последних штрихов, когда в дверь камеры постучали и попросили забрать посылку от моего друга Николая Сергеевича.

Я развернул бумажную упаковку. Внутри находился электронный планшет. Я включил его и прочитал новомодное письмо:

«Уважаемый и бесценный Геннадий Степанович, мне хорошо известно, где вы находитесь и чем сейчас занимаетесь. Я долго думал над вашим барельефом и над тем, почему он так важен для вас. Сейчас мне точно известно, что он важен для нас всех. Для всего нашего существования, ведь как только вы ударите зубилом в последний раз, известная нам коробочка проявится в своей настоящей форме, и она снова будет готова исполнять желания. Я знаю о вашем желании, я слишком хорошо вас знаю, как и то, что ваша мятежная душа не желает быть на вторых ролях. Вы поступаете эгоистично. Одумайтесь! Умоляю вас! У меня скоро родится дочь, и я рассчитываю, что вы станете её крёстным. Неужели вы считаете, что раньше мы с вами жили лучше? Вы просто вспомните всю эту мерзость, гнусь и невыносимое похмелье. Вы этого хотите? Вы хотите позволить душе снова владеть и царствовать? Наши души полны порока. Они несут погибель нашим телам, в погоне за знаниями и за новым опытом мы готовы разбивать себе и другим головы просто потому, что нам интересно. Вы не вправе брать такую ответственность на себя, Геннадий Степанович. Вы просто не вправе. Не хотите слушать меня, подумайте о судьбе несчастного Чики! Знаете, почему он умер? Я никому не рассказывал об истинных причинах его смерти: ни вам, ни другим. Я молчал на допросах, но молчать более не имеет смысла. Это ваше бредовое желание, озвученное как: «Пусть тело пашет, а душа думает о великом и прекрасном», погубило его. Он! Он первый отказался существовать в вашем идеальном мире! Он первый пал жертвой волшебной коробочки. Он — это та самая сакральная жертва, которую вы принесли, дабы этот мир, в котором мы живём, обрёл окончательное оформление. Вы понимаете меня? Вы и есть творец этого мира! Вы породили его, а теперь эгоистично пытаетесь отказаться от своего творения? Чего стоит тогда ваша душа, Геннадий Степанович? Ведь душа ваша — это единственное, чем вы могли гордиться. У вас ничего не было, вы были никем и ничем. Вы регулярно пропивали всё нажитое и заработанное, оправдываясь широтой души и философскими принципами. Чего стоят ваши принципы в таком случае? Задумайтесь хотя бы об этом. Дайте этому миру шанс. Дайте всем нам хоть немного пожить спокойно, без очередных потрясений. Вы всегда сможете вернуться к коробочке на склоне лет, когда станете мудрее, и тогда уж примете окончательное решение. Общество даже не успело приспособиться к вашей мировой революции, а вы снова готовы раскрутить колесо фортуны. Дайте нам шанс. Остановитесь! Прошу вас как друга, Геннадий Степанович… Я прошу вас от имени всего человечества».

Я отложил планшет в сторону и посмотрел на барельеф. Мне осталось совсем немного. Что этот Николай Сергеевич понимает в страданиях души, заключённой в стареющем смертном теле? Тела хотят жить, они берегут себя, а не души. Они будут заботиться о том, чтобы их жизнь была долгой и интересной. Им интересен труд, а как же душа? Она узник в темнице тела. Я подошёл к своему творению и коснулся рукой коробочки. Она была практически завершена. Само совершенство. Само понятие Бога. Всесильного и всемогущего. Стоит только пожелать, и это сбудется. Телу желать нечего, оно следует правилам тела. Оно живёт и даёт жить другим, но душа всегда стремится к совершенству.

И тут я увидел себя со стороны. Другого себя. Я лежал в луже собственных испражнений пьяный, замёрзший, на холодном полу. Я увидел, как прижимаю к груди недопитую бутылку водки, словно мать, которая пытается согреть своим телом собственное дитя. Я был жалок и беспомощен. Я настолько не любил собственное тело, что готов был травить себя каждый день, только чтобы почувствовать, как парит моя душа. Это моё настоящее? Это моё бытие? Или же весь этот мир всего лишь мои последние предсмертные грёзы?

Я в страхе отдёрнул руку, отошёл от незавершённого творения и в бессилии опустился на стул. Теперь мне не хотелось знать настоящую правду. Барельеф был больше не нужен. Мне не нужна коробочка. Мир прекрасен, и пусть всё остаётся как есть.

— Снова покурить выползли, — не отрывая глаз от бинокля, бодро доложил Женька.

Славик, сидевший на сухой коряге и успевший задремать, вздрогнул и начал испуганно озираться.

— Да не ссы ты, — буркнул Петька Важнёв, сидевший напротив у старого кострища.

Он от скуки ковырял веткой пепел и жжёные консервные банки в надежде найти что-нибудь интересное. Хотя что уж тут интересного — день-деньской в засаде торчать? В советских книжках не предупреждали, что от длительного сидения на одном месте у разведчиков болела задница. А она болела, ой как болела, а ещё ноги ныли и хотелось побыстрее уйти домой. Ну вот зачем он связался с этими придурками?

— А чё? — настороженно спросил Славик.

— Губу через плечо, — грубо ответил Петька и пожаловался Женьке: — Может, я пойду, а? У меня отец сегодня приедет, а я тут с вами сижу. Или пошли на старое купалище? Всё одно лучше, чем этих гомосеков высматривать.

— Хочешь идти — иди один, а мы будем Вадика и Димку ждать. Димка обещал принести оружие, — ответил Женька.

Петьке очень хотелось посмотреть на неведомое оружие. Гораздо больше, чем купаться или идти домой. Впрочем, домой тоже очень хотелось. Но он побаивался. А ну как засекут? Лучше бы вместе, когда Женька скажет, что поблизости никого нет.

— Покурили. Вытащили на пляж мопед, — доложил Женька.

— Оранжевый? — уточнил скучающий Петька.

— Да.

— Это «Карпаты», — тоном знатока произнёс Петька. — У нас в городе почти все на «Карпатах» гоняют, но мне вот лично «Рига» нравится. У неё можно педали крутить. Она ещё как велосипед, прикинь?

— Ты её не поднимешь. «Рига» больше твоего весит, — шмыгая носом, возразил Славик.

— А вот и подниму. Чё, думаешь, слабо? Покажи мне, где у вас такой мопед есть? Спорим на фофан? Давай, чё, зассал? — загорелся Петька.

Они заспорили, и Женьке пришлось шикнуть на них:

— Тихо вы! Они в нашу сторону кажись, смотрят.

Петька сразу заткнулся. Он и Славик одновременно насторожились и начали прислушиваться к каждому шороху. А ну действительно кто-то из банды их подслушивает? Карасей боялись. Одного было достаточно, чтобы испугаться. А их там, на другой стороне речки, человек восемь, и почти у каждого свой мопед. Догонят и утопят в реке, как Никиту Чижова. Никто из тех, кто сидел сейчас в засаде, не хотел повторить его судьбу. Страшно с ним обошлись, жестоко, не по понятиям. Петьку успокаивало только то, что он в этом посёлке не местный, на лето к бабушке приезжал, а вот каково, скажем, Славику жить с Карасями? Они его точно не пощадят. И Ежов Мишка... Дома сидит. Не выходит. Как сболтнул при взрослых, что видел, как Караси Никиту топили, так и сидит теперь дома.

Старший, Федька Карась, пообещал ему голову открутить. А этот всегда слово держит. Ему уже шестнадцать. Здоровый и злой кабан. Петька задумчиво почесал бровь, вспомнив, что Чижов тоже был городским. Спортсмен, пионер, пловец, принципиальный был… А тут не до принципиальности, когда тебя стая Карасей окружает. Всё, что прикажут, сделаешь. Жить захочешь и сделаешь. Скорей бы домой забрали, надоел этот пгт. Кругом одни беспредельщики.