Я бы сжег все и всех, пока в пепле не останется ничего, кроме нее и меня.

Вместе мы станем свидетелями того, как умирают последние угли этого жалкого места.

Вместе мы покончим со всем этим.

Амелия

На обратном пути Дэмиен заезжает в захудалый мотель, он выглядит заброшенным, даже разваливается на части. Думаю, он хочет, чтобы мы немного отдохнули перед долгой дорогой домой.

Портье замирает, увидев наше приближение. Она переводит взгляд на меня, отмечая, что я выгляжу избитой. Я вижу по ее лицу, она решает, стоит ли вызывать полицию. Любой здравомыслящий человек так бы и сделал, но прежде чем она успевает это сделать, Дэмиен выкладывает на стол пачку денег. Большие, толстые купюры, которые заставляют ее проглотить свою совесть. Она без лишних слов протягивает ключ, приковав взгляд к стойке. Я знаю, о чем она думает.

И она была бы права. Меня похитили, избили, пытали.

Но не человек, стоящий рядом со мной.

Я переминаюсь на ногах, сырая кожа горит с каждым шагом. Дэмиен сразу же замечает это и заключает меня в свои объятия. Мое тело прижимается к нему, и я вдыхаю его. Он пахнет порохом, дымом, кровью и яростью. Ни следа от запаха, который раньше был присущ ему. Теперь в нем только война. Война, которую он вел ради меня.

Дверь в нашу комнату со скрипом открывается, и она тускло освещена. Мы заходим внутрь. Только мы двое. Женщина, пережившая ад и мужчина, который сжег его дотла ради нее.

Дэмиен опускается на колени у моих ног, и что-то внутри меня трещит. Он зверь, демон, самый страшный человек, которого я когда-либо встречала, но он преклоняет колени ради меня.

Я не знаю, кто в той деревне лишил меня обуви, но это неважно. Теперь они все мертвы. Он поднимает мою ногу, его руки дрожат. Он смотрит на мозоли с затравленным, страдальческим выражением лица, а потом прижимается губами к моим ногам, целуя их, словно вбирая боль в себя. Ломается, распутывается, распадается на части прямо у меня на глазах.

Это не гигиенично, безрассудно, но я не говорю ему остановиться, потому что я знаю, что он едва держится, и я бы отдала ему все, что ему нужно в этот момент. Он так же травмирован, как и я.

Он задирает подол моего платья и стягивает его через голову. На мне остаются только лифчик и трусы. Он несет меня в ванную и ставит на раковину, его глаза бешено сканируют каждый сантиметр моего тела. Все его тело напряжено от ярости, глаза безумны. По-другому это не назовешь. Абсолютно невменяемый.

Я смотрю на себя сверху вниз, хотя мне это и не нужно. Я чувствую каждый синяк, каждый ожог. Мои ноги в волдырях, если бы он пришел позже, они бы обуглились. Пламя лижет их только потому, что он спас меня, пришел как раз вовремя.

Мои ребра багровые. Камни, которые они бросали, тяготели к ним больше, чем к чему-либо другому, но я не думаю, что они сломаны. Просто ушибы. На животе у меня тошнотворная смесь зеленого, синего и желтого, цвета гниющей мертвечины, благодаря удару, который нанес мне этот теперь уже мертвый человек.

Волосы спутаны, кожа головы сырая от того, что они меня тащили. Над бровью рана, а по бокам лица засохшая кровь, еще у меня красная, как омар, кожа, из-за мамы.

Моя мать.

Только сейчас дошло.

Она мертва.

И я ничего не чувствую.

До сегодняшнего дня я бы оплакивала ее. Но с первой пощечины, с ее слов, с того, что она предпочла кучу дурацких историй собственной дочери, она стала для меня такой же, как и все остальные люди в этой деревне.

От размышлений меня отвлекает его дыхание. Оно становится все хуже, резче, быстрее. Он задыхается. Убийство вырывается из него.

Когда он наконец заговорил, его голос был пустым.

— Я хочу вернуться.

— Что?

— Я хочу вернуться. — его челюсть и горло сжимается. — И хочу вернуть их, чтоб заставить их снова дышать, только чтобы я мог убить их снова.

Я должна была бы ужаснуться, сказать ему, чтобы он успокоился, сказать, что он не в своем уме. Но я этого не делаю, потому что его слова согревают мое сердце.

Этот человек успешно втянул меня в грязь вместе с собой, в темноту, в зло. Я такая же злодейка, как и он. Но быть злодейкой не так уж плохо, когда он рядом со мной. Я по локоть в грехе, и мне никогда не захочется его покидать.

Его сердце колотится о мои руки.

— Все кончено, — шепчу я. — все кончено.

— Нет. — он яростно трясет головой. — Никто не пометит тебя, кроме меня. — его дрожащие руки проводят по моей коже. — Ты моя. Твое тело, твоя кожа — все мое. — лоб опускается на мое бедро. — Я позволил им прикасаться к тебе.

Я ласкаю его волосы, пытаясь успокоить бушующий внутри него ураган.

— Ты пришел. — бормочу я. — Это все, что имеет значение.

— Не так быстро. — задыхается он. — Не раньше, чем они наложили на тебя свои гребаные руки. Не раньше, чем они причинили тебе боль. Я должен был убить их еще до того, как они об этом подумали.

Я дергаю его за волосы, откидывая голову назад, чтобы я могла видеть его лицо. Глаза дикие, а сам он выглядит бледным.

Я улыбаюсь, едва заметно.

— И что бы ты сделал, а? Убил бы всю деревню, как только я родилась?

Его губы подрагивают, но он не отвечает.

Потому что он думает об этом.

Мой мужчина — абсолютное зло и психопат, но он мой.

Он опускается еще ниже, снова прижимаясь губами к моим ногам. Я дергаюсь от прикосновения, волдыри нежные, но он не останавливается. Он целует каждый ожог, каждое больное место, и жар его рта раздирает меня сильнее, чем это мог бы сделать огонь.

Он прижимается поцелуем к моей голени. К моему колену, бедру. Мои ребра, синяки на них. Мой живот, уродливый зелено-голубой цвет. Каждый сантиметр кожи, который они пометили, он вернул себе.

Я прикусываю губу, глаза щиплет.

— Моя кожа больше не будет гладкой. — бормочу я. — Ты не против?

Его пальцы сжимают мою челюсть, грубо откидывая мою голову назад, заставляя меня не отводить взгляд. Зрачки широко раскрыты, выражение лица не поддается прочтению, губы нависают над моими, настолько близко, что я чувствую жар его дыхания.

— Не против? — его голос смертельно опасен, низкий и резкий. Он проводит пальцем по засохшей крови на моей щеке. — Твое тело — мое. Твои шрамы — мои. Каждая отметина, которую они оставили на тебе, теперь принадлежит мне. Ты прекрасна, и ты всегда будешь такой. — он целует меня в шею, проходясь по красной от гнева коже, оставленной моей матерью. — И если ты еще хоть раз скажешь что-то подобное, клянусь, я заставлю тебя смотреть на себя в каждое зеркало, пока ты не увидишь то, что вижу я.

Я верю ему, и моя неуверенность в себе исчезает сразу же, как только речь заходит о нем.

— Я должен был отвезти тебя в больницу, — хрипит он. — я должен отвезти тебя сейчас, но я не могу. Я, блядь, не могу.

Я чувствую его отчаяние, ненависть к себе.

— Я бы застрелил их. — шепчет он. — Я бы застрелил того, кто хотя бы взглянул на тебя. Я едва держусь за свой рассудок, цветочек.

При упоминании о больнице что-то во мне замирает.

— Нет, — вздыхаю я. — пожалуйста. — я умоляю мгновенно. — Я просто хочу, чтобы какое-то время мы были вдвоем. Только мы. Пожалуйста.

Я в ужасе. Что, если кто-то снова схватит меня? Единственный человек, которому я сейчас доверяю это Дэмиен.

— Ты в порядке?

Я киваю, теснее прижимаясь к нему.

— Я в порядке. Просто сейчас я не могу доверять никому, кроме тебя. Не хочу, чтобы кто-то прикасался ко мне, кроме тебя, какое-то время. — я звучу слабо, но мне все равно.

— Я никого к тебе не подпущу, — клянется он. — не сейчас и никогда.

Он ведет меня в душ, но колеблется. Я знаю, что он тщательно обдумывает все свои действия, чтобы не причинить мне боль. Он никогда не сможет причинить мне боль. Конечно, иногда он пугает меня до смерти и его любовь нетрадиционна, но у меня нет никаких сомнений в том, что этот человек любит меня. Поэтому я поднимаю руки в знак капитуляции, давая ему разрешение делать со мной все, что он захочет.