Ее губы раздвигаются в знак протеста, но я использую этот момент, чтобы просунуть кусочек между ними. Она жует, нахмурив брови, словно пытаясь убедить себя, что ей не нравится, когда я ее балую.

Именно так я хочу ее.

Мы легко подшучиваем друг над другом: она пытается сопротивляться, я давлю, пока она не сдается. Я заставляю ее пробовать все на вкус, наблюдая за ее реакцией, словно в ней заключены секреты Вселенной.

Но ее тон мгновенно меняется.

— Помнишь, в прошлый раз, — говорит она, вертя в пальцах ножку своего бокала, — ты сказал мне, что сбежал. — по ее шее пробегает румянец. — От чего?

Между нами нет секретов.

Я заставляю себя произносить эти слова, преодолевая барьеры, на возведение которых я потратил годы, раны, которые я зашил железной волей и жестокостью.

— Я родился у наркоманов, — говорю я, но отстраненно, словно излагаю чужую историю. — Они оставили меня на пороге какого-то приюта. Я никогда их не знал, никогда не хотел знать.

Она молчит, цепляясь за каждое слово.

— Когда мне было четырнадцать, один мужчина усыновил меня.

Она выдыхает с облегчением, словно эта часть истории может быть лучше.

Но это не так.

— Он обучал меня, — продолжаю я. — Не для того, чтобы быть сыном, не для того, чтобы быть мальчиком, а чтобы стать чем-то другим, чем-то безжалостным.

Я чувствую, как она отдергивает руки.

Нет.

Паника охватывает меня, быстрая и жестокая.

Я вырываюсь, прежде чем она успевает выскользнуть из моей хватки, мои руки сжимают ее руки.

— Если ты сбежишь после того, что я тебе скажу правду, я не знаю, что буду делать с собой», — шиплю я. Мой голос резкий, почти ядовитый, но в нем слышна мольба и отчаяние. — Не бойся меня, цветочек. Пожалуйста, не бойся меня.

Она кивает, ее рука сжимает мою в ответ, как бы утешая меня.

— Тот человек был жестоким. Он тренировал меня быть убийцей. Если я пропускал удар, если я колебался… — делаю паузу, стиснув челюсти. — я ложился спать голодной или избитый, иногда и то, и другое.

Ее глаза наполняются слезами.

Ее боль, ее сочувствие — это болезнь в моих венах. То, чего я жажду. Я никогда не знал, что мне это нужно, пока не появилась она и не показала мне, что значит быть полностью очарованным человеком.

Ее пальцы дрожат, прежде чем она поднимает их к моему лицу. Мягкие, осторожные, трепетные. Она проводит пальцами по шраму на моей щеке, и я почти перестаю дышать.

— Так вот откуда у тебя шрам? — шепчет она.

— Он оставил его, когда я уклонялся от удара.

— Что случилось?

— Я убил его, — говорю я. — и сбежал.

Она краснеет, боится.

Нет. Пожалуйста, нет.

— Не смотри на меня так, — умоляю я. — Я никогда не причиню тебе вреда. Никогда.

Ее глаза метались по моему лицу, ища правду.

— Я поклоняюсь тебе, — шепчу, — Я готов сжечь весь мир ради тебя. Ты понимаешь?

Она медленно кивает, но этого недостаточно.

Я вижу, как ее взгляд возвращается к моему шраму.

— Он вызывает у тебя отвращение? — бормочу, и меня убивает то, как грубо звучит мой голос.

— Что?

— Я обещаю, что буду обращаться с тобой так хорошо, что ты даже не заметишь шрама. Ни один мужчина с идеальной кожей не будет относиться к тебе так, как я.

Эта штука на моем лице ужасна. Она пугала детей, мимо которых я неоднократно проходил. Меня это никогда не волновало, но от мысли, что это вызывает у нее отвращение, мне становится плохо.

Так вот почему она не хочет меня целовать?

— Мне нравится, — шепчет она.

По моим губам медленно расползается злая ухмылка.

— Тебе нравится, — повторяю я.

Она поджимает губы, отказываясь повторять.

— Значит, я тебе нравлюсь, — дразню я.

Впервые она не отрицает этого.

Амелия

Я сижу на пассажирском сиденье, руки лежат на моем переполненном животе, глаза тяжелые от того сна, который подкрадывается после тепла, сахара и смеха. Это было лучшее свидание в моей жизни. Не то чтобы мне было с чем сравнивать. И все же я не думаю, что что-то может превзойти это.

Машина замедляет ход и останавливается. Я тянусь к ручке, но мягкое «тсс» отдергивает мою руку. Не успеваю я моргнуть, как он уже выходит и открывает мою дверь, протягивая руку. Мой монстр — джентльмен на свету, но мы оба знаем, что живем только во тьме. Я беру его за руку.

Я выхожу, слегка покачиваясь. Его рука ловит меня за талию.

— Осторожно, — говорит он.

Мы идем бок о бок. Я даже не пытаюсь притворяться, что думаю, что он уйдет после этого. Он не пропустил ни одной ночи с тех пор, как я приехала. Ни одной.

Внутри ресторана тихо. Только мы и гул компрессоров холодильника. Я иду к задней стенке, и он следует за мной. Я отталкиваюсь каблуками, вздыхая с облегчением, и тянусь руками к потолку.

— Ты сыта? — спрашивает он позади меня.

— Наелась вдоволь, — отвечаю я с легким смешком, поворачиваясь к нему лицом. — Тебе не нужно было заказывать еще и десерт. Ты пытаешься меня убить.

Он пожимает плечами.

— Мне нравится тебя баловать.

В моей груди теплеет. Что со мной не так? Этот человек признался, что когда-то был киллером, человеком, который убивал и зарабатывал на этом деньги. И все же я здесь, в обмороке от каждого его слова.

Я опускаюсь на край кровати и начинаю расплетать косу. Он наблюдает за происходящим, как хищник, пойманный во время охоты, но очарованный неподвижностью.

— Ты не можешь спать здесь вечно, — ворчит он.

— Ты прав, — отвечаю я, расчесывая пальцами спутанные пряди. — Но до тех пор я не разберусь во всем, да.

— Или пока я не куплю тебе что-нибудь получше.

— Что это значит?

Он не отвечает, и я решаю уйти от темы.

— Ты всегда здесь, — шепчу я. — Ты когда-нибудь уходишь домой?

Он медленно отталкивается от дверной коробки и пересекает комнату, подходит ближе.

— Вот дом, — говорит он. — где бы ты ни была.

Мой пульс замирает.

— Это… — начинаю я, но слова испаряются. Слишком много всего, слишком быстро. Я начинаю ненавидеть то, насколько ценной это заставляет меня чувствовать себя.

Между нами простирается молчание, но оно не пустое. Оно наполнено всем тем, что мы не говорим, тем, что я не готова признать.

Я слышу, как он шевелится. Всего один шаг назад.

— Спи, — говорит он. — Я буду здесь.

Он всегда здесь. Даже когда я его не вижу, или когда мне хочется, чтобы я не чувствовала себя в большей безопасности из-за этого.

Я ложусь лицом к стене, а он не желает мне спокойной ночи. Свет выключается со щелчком, и тени заползают внутрь. Неподвижность, тишина и он. Что-то внутри меня разрывается от осознания того, что я перестала бояться темноты в тот момент, когда в нее вошел он. Но даже в этой темноте я чувствую, что он наблюдает за мной.

— Ты пялишься, — обвиняю я, закрыв глаза.

— Ничего не могу с собой поделать. Я все время думаю о тебе. — признается он.

Я фыркнула.

— Это вовсе не жутко.

Он не смеется, потому что для него это не смешно… это признание.

— Ладно, сталкер. О чем ты теперь думаешь?»

— Я думаю о том, как ты оказалась здесь, в полном одиночестве, в этой подсобке, где пахнет сырым картоном и помидорами.

Не знаю, почему я чувствую себя достаточно комфортно, чтобы выдать свои самые темные секреты и самый большой грех. Может быть, потому, что он открылся мне. Понятия не имею, но я поддалась порыву обнажить себя перед этим человеком.

— Они собирались сжечь меня, — тихо говорю я.

Тишина.

— Что? — слово прорезает воздух.

Что-то в комнате сдвигается, словно меняется давление, как будто стены затаили дыхание.

— Они выбрали меня, — продолжаю я. — культ, в моей деревне, называй как хочешь. Каждые пять лет они выбирают девушку, обязательно девственницу, жертву существу гнили и огня. — Я выпустила задыхающийся смех. — Они сказали мне, что я буду благословением.