Амелия

Моя встреча с Хранителем Ада близка — завтра ровно в полночь, если быть точной. Завтра в полночь моя кровь будет пролита, чтобы угодить ему. Меня принесут в жертву ради высшего блага, чтобы моя маленькая деревня была спасена от огня, пламени и пепла.

Я не особенная. На самом деле нет. Меня не выбрали за светлую кожу, зелёные глаза или грязно-русые волосы. Как и девушек до меня, чьи судьбы остаются тайной после жертвоприношения, меня выбрали потому, что я бесполезна для этой деревни.

Мне недавно исполнилось двадцать два, и теперь в деревне меня официально называют старой девой. Я не успела выйти замуж, потому что всегда была слишком тихой, предпочитая бродить по лесам, теряясь в мечтах о мире далеко за пределами этого места, вместо того чтобы разговаривать с парнями. С нашей крошечной популяцией конкуренция за партнёра жестока, и я ничем не способствовала своей судьбе.

У меня нет мужа, о котором нужно заботиться, никто не будет скучать по мне, если я исчезну. Я посредственна, в лучшем случае, я даже нормально ловить рыбу не умею, а Бэмби ловит рыбу голыми руками. Каждый раз, когда я отвечала за скот, одна-две овцы убегали, благодаря моему постоянному мечтанию. Но Нива и Мередит? Овцы слушались их с одного взгляда. Семена, которые я сажала в землю, не всегда прорастали, чаще всего они даже не давали ростков.

Я никогда здесь не вписывалась. Большинство девушек выходили замуж в восемнадцать, стараясь продолжить умирающую родословную деревни. Но ни один ребёнок не выжил за последнее десятилетие после последней, девочки, которой сейчас четырнадцать. Выкидыши происходят как по часам. Старейшины говорят, что это потому, что мы недостаточно молимся.

Девушки моего возраста считают себя лучше меня, потому что хотя бы пробуют. Младшие ещё имеют пару лет до того, как деревня начнёт следить за их утробами. Я ничего предложить не могу, парни говорят, что я не годна в жёны. Слишком тихая, слишком обычная.

А это место? Оно холодное и тёмное. Всегда тёмное. Все ходят с ощущением, что что-то вот-вот воспламенится. Это ощущение как рука на горле.

Никому нет дела, если меня не станет. Я невидима. Самая забываемая, заменимая. Выбор был прост.

Моя мать уложила меня спать в последний раз, прошептала тихое «прощай» мне в ухо и собрала всю волю, чтобы оставить меня одну лицом к лицу с моей судьбой. Даже материнская любовь не может победить страх перед ним… перед Хранителем Ада. Тем, о ком писали писания сто лет в Хелл, Вашингтон — население сто пятьдесят человек.

Наша деревня проклята, отмечена несчастьями и ужасом — и всё это из-за Хранителя Ада. Легенды предупреждают, что однажды, если мы его разозлим, он поджжёт всё. Ничего не выживет: ни урожай, ни жизнь. Хелл, Вашингтон, превратится в настоящий палящий ад.

Поэтому мы жертвуем. Каждые пять лет мы приносим в жертву одну девственницу, чтобы остаться в его благосклонности. Старейшины поклялись поддерживать эту традицию ради сохранения деревни. Здесь мы молимся десять раз в день, стоим на коленях до мозолей, наши губы трескаются от бесконечных молитв. Но если деревня будет жить так дальше, через тридцать лет девочек для жертв больше не останется, поэтому старейшины берут на себя роль сватов, одновременно с ролью духовных лидеров.

На самом деле никто толком не знает, кто такой Хранитель Ада. Писания никогда не объясняют, а просто упоминают его имя, будто мы должны понимать сами. Он существо света? Тьмы? Ни то, ни другое? Или и то, и другое? Я спрашивала раньше, но никто не дал ответа. Некоторые говорят, что когда-то он был ангелом, но что-то пошло не так. Другие считают, что он никогда не был близок к человеческому, никогда не предназначался для понимания. Он не принадлежит ни раю, ни аду, он просто наблюдает, ждёт, и когда приходит — никогда не уходит с пустыми руками.

Моё сердце всегда кровоточило за этих девочек. Они мало чем отличались от меня. Большинство из них были сиротами, некому было оплакивать их исчезновение. Я смотрела, как они так стараются вписаться, доказать свою ценность, но они никого не обманывали, и меня тоже нет. Пустота и отклонения таились в них; те же качества, что я вижу в себе, когда смотрю в зеркало.

Моя мать сидит за дверью моей комнаты, молится и молится. Но даже она знает — никакая молитва сейчас меня не спасёт.

Я зарываю лицо в подушку, чтобы заглушить рыдания. Я пытаюсь быть сильной, но сомнение пробирается через трещины в моей душе. Сон приходит, но он далёк от покоя. Мне снится огонь, охватывающий деревню, охватывающий меня. Мне снятся оковы, сжимающие меня, парализующие. Мне снятся страх, боль и дым. Мне снится тёмная фигура, что маячит под моей кроватью, в шкафу, в стенах…

Я вскакиваю с испугом. Моя прекрасная мать мирно спит рядом. Седые волосы не уменьшают её красоту, но морщины вокруг глаз углубились за последние дни. Новость о том, что я избранная, преждевременно состарила её. Мой отец умер, когда я была маленькой, и когда меня принесут в жертву, у неё не останется никого.

Это случится завтра. Снаружи небо кромешно чёрное, уже давно за полночь. Резкая волна отчаяния бьёт меня, когда я понимаю: я никогда не увижу мир за пределами этого места. Всю жизнь я мечтала о нём, читала, размышляла. Старейшины говорят, что там нечего видеть, что всё за нашими границами — это порча, готовая проникнуть в наши кости. Раньше я им верила. Но теперь? Я начинаю думать, что они просто боялись.

Если я не сделаю что-то для себя сейчас, когда ещё смогу? Моя жизнь была всего лишь серией бессмысленных дел. Я жила в круговороте мечтаний, которые никогда не сбудутся. Может быть, я смогу осуществить хотя бы одно, прежде чем начнётся этот кошмар.

Я приняла решение, эгоистичное решение — убежать.

Я тихо выскальзываю из объятий матери, сердце стучит в груди. Скользнув на кухню, тянусь к банке на высокой полке и хватаю несколько купюр. Это повредит сбережениям моей матери, но это моё последнее желание.

Мои волосы в беспорядке, глаза красные от слёз, а губы кровоточат от бесконечных молитв. На мне свободная белая рубашка, спадающая до щиколоток, скрывающая все признаки женственности. Я слишком напугана, чтобы привести себя в порядок. Если разбудить мать, она остановит меня.

Я надеваю сандалии, завязываю спутанные волосы и ухожу, какой есть.

Я приседаю низко, крадусь мимо коттеджей. Капля пота стекает с лба на губы, солёный вкус заполняет рот.

Вырастая здесь, узнаёшь вещи, о которых никто вслух не говорит. Например, за линией деревьев есть рельсы, и если идти по ним достаточно долго, они приведут к станции, которой деревня делает вид, что не существует. Мне остаётся пройти лишь чуть дальше. И ещё чуть дальше. Идти, пока не достигну железнодорожной станции в милях от деревни.

Когда наконец исчезают все коттеджи из виду, я бегу. Земля под ногами грязная, каждый шаг словно тянет меня назад. Запах мокрых листьев и сырой земли прилипает к коже, пока я пробиваюсь сквозь деревья, холодный воздух жжёт лёгкие, но я ощущаю только свободу. Настоящую, дикую свободу.

Единственный звук в полной темноте — шорох сухих листьев под ногами и мои прерывистые вдохи. Впервые я не чувствую тяжести деревни на своих плечах.

Я чувствую себя живой.

Амелия

К тому времени, как я сажусь в поезд, я промокла до костей. Ноги будто отвалятся от пройденного пути, а дождь превратил грязную дорогу в месиво, пачкая мои ноги и подол белого платья. Я выжимаю воду из длинных волос, наблюдая, как капли падают на пол поезда.

Мне холодно, страшно. Но… я жива.

Поезд битком набит, даже в такое время. Фермеры возвращаются домой, их руки грубые, лица усталые. Некоторые бросают на меня взгляд, полный чего-то вроде жалости, другие насмешливо кривят лицо, выражение становится тёмным и жадным. Я не понимаю, почему. Они знают, что я сделала? Что я поставила всю деревню под угрозу?