Голос раздаётся через громкоговорители. Сначала мне кажется, что Хранитель Ада говорит со мной с небес, но никто больше не реагирует, это просто объявление.

Поезд замедляется, несколько мужчин встают и один задерживается. Старик с прихрамывающей ногой и загорелой кожей. Он быстро снимает куртку и кладёт мне на колени.

— Береги себя, девочка, — хрипло произносит он.

Не дождавшись благодарности, он медленно уходит с поезда. Я моргаю, глядя на куртку, прижимая тёплую ткань к себе. Старейшины всегда говорили, что внешний мир жесток, но этот человек дал мне единственное, что может согреть. О чём ещё они мне лгали?

Поезд резко останавливается.

— Центр, — объявляет голос.

Я выхожу, стряхивая с плеч тяжесть мужских взглядов. Город шумны, воздух резкий и химический, совсем не такой, как чистые открытые поля дома. Огни мерцают повсюду, светятся ненатурально.

Звучит сигнал гудка, и я чуть не подпрыгиваю от испуга, когда мужчина высовывается из окна машины, ругаясь на меня. Люди вокруг не реагируют, они просто стоят и ждут, и я остаюсь рядом с ними. Женщина подходит ко мне, роется в сумке, а потом протягивает несколько купюр.

Здесь просто раздают деньги? Но её глаза не добрые, она смотрит на мою слишком большую куртку, на грязные ноги, на испачканное платье. Ее губы сжаты. Она снова машет деньгами, закатывая глаза, будто делает мне великое одолжение.

Что-то здесь не так.

Я мягко отталкиваю её руку:

— Нет, спасибо.

Она фыркнула, сунула деньги обратно в сумку и отвернулась. Странно.

Маленькая фигурка на светофоре загорается зелёным. Люди идут и я следую за ними.

Я иду мимо огромных зданий, таких высоких, что шея ноет от взгляда вверх. Как такое вообще может существовать? Люди это построили? Слишком грандиозно, невозможно.

Но я не останавливаюсь. Если это мой первый и последний день свободы, я не буду тратить его на созерцание.

По обе стороны улицы выстроились будки с едой, запах жареного масла и мяса обвивает меня, заставляя живот сжиматься. Я колеблюсь. Деньги ещё остались, но они нужны для обратной поездки. Всё же… если не сейчас, то когда? В аду, уверенна, уличных торговцев нет.

Я покупаю хот-дог на палочке. Когда отдаю деньги торговцу, он хмурится, затем вздыхает и отдаёт часть обратно. Конечно, я плоха в этом. В деревне мы почти не пользовались деньгами, я не знаю, сколько что стоит.

Ко мне подкрадывается грусть.

Я никогда не узнаю.

Чуть дальше меня привлекает светящаяся машинка, набитая мягкими игрушками. Подходит мальчик, может быть, на пару лет старше меня. Он вставляет купюру, двигает небольшой джойстик, и клешня опускается, захватывая красную игрушку. Он выигрывает с первой попытки.

В груди вспыхивает азарт.

Я вставляю купюру в слот. Машина оживает с гудением. Руки дрожат, когда я направляю клешню на плюшевого медвежонка и нажимаю кнопку. Клешня опускается, но мимо.

Пробую снова. И снова. И снова.

Ещё одна попытка. Только одна.

Наконец клешня захватывает медведя и тянет его к выходу. Раздаётся победный звонок, я схватываю медведя и прижимаю к груди.

И вдруг замираю. Оглядываюсь на ладонь.

Пусто.

Проверяю карманы. Сердце колотится в груди. Деньги исчезли.

Исчезли.

Я потратила последние на этого глупого медведя.

Холодная и удушающая паника накатывает волной. Я не вернусь домой, теперь нет пути обратно в деревню. Нет пути обратно вообще.

Небо гремит.

Через секунду льёт дождь, крупный и тяжёлый, я промокаю насквозь за секунды. Волосы прилипают к лицу, а тело дрожит от холода.

Я иду, но не знаю, куда. Зрение мутнеет, ноги слабеют, дыхание прерывистое.

И вдруг —

Чернота.

Я заставляю глаза открыться, когда чувствую рядом чьё-то присутствие. Надо мной стоит пожилая женщина, и на её лице глубокое беспокойство.

— Ты в порядке? — спрашивает она.

Я открываю рот, но ничего не выходит.

— Ты дрожишь. Пойдём, зайдём внутрь.

Она помогает мне сесть. Я оглядываюсь. Мы стоим у небольшого ресторана с приглушённым светом. Похоже, это её заведение.

— Тебе есть куда идти?

Куда мне идти? Назад в деревню, которая хочет принести меня в жертву Хранителю Ада? Или на эти улицы, где я умру с голоду и холода? Поэтому я молчу. Я действительно не знаю, что сказать.

— Ты в беде? — шепчет она.

Я киваю.

Она осторожно оглядывается вокруг, прежде чем принять решение.

— Заходи внутрь. Тебе не нужно мне ничего говорить. Просто выйди из холода, — быстро добавляет она, заметив мою неуверенность.

Я следую за ней, и она укутывает меня одеялом. Я держусь за него, словно за спасательный круг, благодарная за тепло.

— Вот так, — вздыхает она, накрывая меня ещё одним одеялом. — Как тебя зовут, дорогая?

— Амелия, — я с трудом выдавливаю.

— Ну что ж, Амелия, — говорит она, — я Маргарет. Садись, я заварю тебе чай.

Я повинуюсь без раздумий, мои ноги слабеют подо мной. Ресторан небольшой, но очень уютный. Он напоминает мне дом. Над прилавком висит меню, написанное от руки, ввоздухе ещё пахнет блюдами, которые она готовила весь день, но сейчас мне важно только то, что она заваривает чай.

Она подаёт мне чашку и садится рядом.

— Тебе удобно теперь рассказать, что случилось?

Я сжимаю кружку так, что пальцы белеют от напряжения, сдерживая панику. Если я скажу ей правду, она подумает, что я сумасшедшая. Она выгонит меня обратно в ночь.

Но всё равно правда вырывается наружу.

— Деревня, — шепчу я, голос едва слышен сквозь дождь за окном. — Та, откуда я… Они скоро собираются принести меня в жертву.

Её лицо бледнеет. Такая бледность, когда кровь будто уходит из кожи. Губы слегка раздвигаются, затем сжимаются, как будто она сдерживает реакцию.

Она глотает.

— Какая деревня?

— Хелл.

Она отшатывается, будто я только что плюнула ей в лицо. Я готовлюсь к тому, что она будет смеяться надо мной или выгонит меня.

— Я всегда знала, — бормочет она себе под нос. — В той деревне… ходили слухи. Тёмные слухи. Но одних слухов недостаточно, чтобы полиция слушала.

— Вы верите мне? — спрашиваю я, поражённая, глаза как блюдца. Нам всегда говорили, что в городе никто не верит в духовное.

Она кивает, и во мне разливается чувство подтверждения.

— Чем я могу помочь? — спрашивает она.

Вопрос заставляет меня съёжиться. Стыд жжёт в груди, потому что я знаю, что мне нужно, но боюсь просить. Я не попрошайка, я не беру чужую доброту как должное. Но что ещё остаётся?

— Могли бы… могли бы вы дать мне достаточно на поезд обратно домой? — говорю я, хотя это последнее, чего я хочу. Она уже сделала слишком много и мне не следовало просить.

Она качает головой, и я отстраняюсь от стула, с чувством вины и унижения.

— Простите. Мне не следовало…

Прежде чем я успеваю уйти, она мягко подтягивает меня обратно к стулу.

— Ты хочешь, чтобы тебя принесли в жертву? — осторожно спрашивает она, но, похоже, уже знает ответ. Возможно, она задала вопрос, чтобы я сама это осознала.

И всё же вопрос ошеломляет меня. Ответ очевиден. Нет, я хочу жить. Но сказать это, значит признать что-то эгоистичное. Что будет с деревней? Кого они выберут вместо меня?

Я не хочу умирать, но какой у меня ещё выбор? Бежать и голодать на улицах? Остаться и позволить Хранителю Ада забрать меня? Может быть, есть выход: ритуал гласит, что приносить в жертву можно только девственниц. Если я не буду ею, меня ему не предложат, а просто убьют. Так что это даже не решение в принципе.

— Нет, — шепчу я. Чувствую, будто совершила огромный грех. Старейшины бы ударили меня по щеке за это.

Она долго смотрит на меня, прежде чем заговорить:

— Тогда оставайся здесь.

— Что? — кажется, будто земля перестала вращаться.

— Мне пригодятся ещё руки здесь. И в кладовке есть кровать, я иногда сплю там, когда слишком устаю во время смены. Ты можешь устроиться там.