Я сжимаю губы, сглатывая накатывающую тошноту. Я не могу позволить себе чувство вины, не сейчас, когда из-за нее я нахожусь в этом чертовом грузовике, втянутая в то, что можно описать только как кошмар.

Эта женщина, этот больной, жалкий повод для оправданий, отняла у меня все. Мою свободу, мое будущее, мою чертову жизнь. Она бы смотрела, как я горю.

То, что я сделала с ней, было выживанием.

Я бы умоляла, если бы думала, что это поможет. Я бы кричала и била когтями по перегородке, отделяющей меня от водителей, если бы думала, что это хоть что-то изменит.

Но я знаю, что меня ждет.

Грузовик резко останавливается. Я подаюсь вперед, и цепи едва не вырывают мои руки из гнезд. Кажется, что мои плечи раздвигаются, а кости в запястьях скрежещут друг о друга.

Я больше не могу этого выносить.

Всхлип вырывается из меня прежде, чем я успеваю его остановить. Я ломаюсь.

Я не хочу умирать.

Я до сих пор не сказала Дэмиену, что люблю его.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Дэмиен.

Спаси меня.

Двери грузовика со скрипом открываются, дневной свет проникает внутрь. Воздух холодный, но руки, схватившие меня, еще холоднее.

Мужчина неодобрительно щелкает языком, когда видит бессознательную Линду.

— Невоспитанная штучка. — пальцы обвиваются вокруг цепей, резко дергая их. — Не волнуйся, мы исправим это.

Новая волна ужаса проносится сквозь меня, когда меня выдергивают из грузовика, и я вижу все лица, которые когда-либо знала. Знакомые лица. Лица, с которыми я выросла.

Они сидят у жаркого костра и ждут.

Мужчины легко тащат мое обмякшее тело. У меня не осталось сил, чтобы бороться. Они ставят меня на колени, и мои кости бьются о грязь.

Люди смотрят на меня с яростью, с отвращением, с ненавистью. В этот момент я понимаю, что они не просто хотят моей смерти, они хотят, чтобы я страдала.

На деревню опускается тишина.

Старейшина Гидеон выходит вперед.

Его борода длинная и седая, а исхудавшее лицо не выражает ничего, кроме удовлетворения. Рядом с ним стоит старейшина Тобиас, более низкий, круглый, с маленькой, болезненной ухмылкой на лице и глазами, сверкающими чистым злом.

Гидеон поднимает руки.

— С возвращением этой девушки у нас появилась возможность. Возможность исправить то, что было сделано неправильно.

По толпе проносится ропот: голоса согласия и похвалы.

Старейшина Тобиас подходит ближе, приседая, чтобы оказаться на моем уровне. От него пахнет сырым деревом и гниющими фруктами.

— Вернув эту девушку, — продолжает он, — мы сможем, наконец, загладить свои грехи перед Хранителем Ада. За один год мы принесем две жертвы. Одной была девушка, чистая и невинная как снег. А другая... — он берет меня за подбородок, заставляя поднять голову. — жертва, которая будет служить предупреждением. Пример того, что случается с теми, кто бежит от своего долга.

Раздаются одобрительные возгласы.

Они празднуют мою смерть.

Я пытаюсь вырвать свое лицо, но Тобиас крепко сжимает его.

— Она сбежала, — усмехается он. — отказалась от своей судьбы. Повернулась спиной ко всем вам. — он мотает моей головой из стороны в сторону. — Скажите мне, она выглядит невинной?

— Нет! — звучит из толпы, но человек находится слишком далеко в толпе, чтобы я могла узнать, кто это.

— Она — грязь, — плюется мужчина, тот самый, который учил меня замешивать хлеб.

— От нее воняет грехом! — кричит женщина, которой я помогала шить.

Бэмби подходит ко мне, мы с ней рыбачили на озере. Ее рука проводит по моему лицу с такой силой, что у меня звенит в ушах.

— Ты заслужила это, — шипит она. — ты заслужила каждую чертову секунду.

Толпа следует ее примеру, они подходят все ближе и ближе. Нева и Мередит, те самые девушки, с которыми я следила за скотом, насмехаются надо мной. Нева плюет мне прямо в лицо.

— Ты сбежал аот своего долга, от нас. Как будто ты лучше, чем эта деревня. Лучше нас, — бушует Мередит.

Я не могу говорить, не могу ничего сказать. У меня не осталось сил даже на то, чтобы открыть рот.

Все они образуют вокруг меня круг, и я не вижу ничего, кроме их ботинок. Они мстят.

Кто-то бьет меня в живот с такой силой, что я выплевываю кровь. Руки путаются в моих волосах и дергают с такой ненавистью, что несколько прядей вырываются из головы. Другой бьет меня прямо по ребрам.

— Ничего, кроме позора.

Пожалуйста, остановитесь.

В меня бросает камни девушка, которая, несомненно, входит в список тех, кого скоро принесут в жертву, но она не проявляет ни солидарности, ни даже страха, только ненависть.

За ней следуют новые. Один камень попадает мне в бедро, другой попадает в ребра, ноги.

Они хотят убить меня еще до того, как начнется жертвоприношение.

У меня кружится голова. Я чувствую вкус крови и тону в ней.

Они звери. Демоны, переодетые в людей.

Я закрываю глаза, пытаясь отгородиться от всего этого, пытаясь представить лицо Дэмиена, его прикосновения, его голос. Но все, что я вижу, это монстры.

— Амелия.

Я медленно поднимаю голову, как будто я вызвала ангела на свет. Она похожа на него, с ее заплетенными волосами и свободным платьем.

Толпа расступается перед ней. Она пришла спасти меня.

— Мама, — прохрипела я. — пожалуйста...

Она дает мне сильную пощечину и я вздрагиваю, и мое тело предательски хнычет.

Толпа смеется.

— Ты мне надоела. — рычит она, ее ногти оставляют отпечатки на моем окровавленном лице. — Я любила тебя и вот... вот как ты мне отплатила? Опозорив меня? Запятнав нашу семью?

Я хочу верить, что это не она. Что все это ненастоящее. Но что-то во мне всегда знало, что моя мать в любой день предпочтет деревню мне. И сегодня она именно так и поступила. Она предпочла свою религию, священные писания, деревню и даже проклятого Хранителя Ада своей собственной дочери.

Она отворачивается, воздевая руки к небу.

— Я призываю Хранителя Ада, — произносит она, — очистить эту негодяйку перед жертвоприношением.

Толпа вторит ей.

Очистить. Очистить. Очистить.

Моя мать подходит к железному горшку, подвешенному над пламенем, и берется за деревянную ручку. Двое мужчин, держащих меня, крепко сжимают руки.

— Мама...

Вода опрокидывается.

А потом...

Агония.

Вода еще не кипит, но она достаточно горячая, чтобы миллион иголок вонзились в мою кожу. Я кричу до боли в горле, пока мои легкие не начинают молить о пощаде. Но ее нет. Эти монстры не знают пощады. Никогда в жизни я не испытывала такой боли.

Смерть была бы более милосердной. Это пытка.

— Она очищена! — заявляет моя мать. — Пусть теперь она станет достойной.

Я падаю вперед, дрожа, умирая.

Я не молюсь Хранителю Ада.

Я молюсь Дэмиену.

Пожалуйста. Пожалуйста, приди.

Пожалуйста, сожги их всех.

— Отойдите.

Старейшина Гидеон стоит на краю костра, подняв руку, и одного его присутствия достаточно, чтобы заставить их повиноваться. Они только и делают, что повинуются, как овцы, идущие за чудовищами и называющие их праведниками.

— На протяжении многих поколений мы ограждали вас от правды, — начинает старейшина Тобиас. — мы никогда не позволяли вам быть свидетелями жертвоприношений. Не потому, что нам было стыдно, а потому, что мы не хотели, чтобы страх довел вас до глупостей.

Они слушают, прислушиваясь к каждому его слову.

— Но сегодня... сегодня вы будете смотреть. — Его глаза окидывают собравшуюся толпу, оценивая их реакцию. — Она доказала вам, что никто не может убежать от своей судьбы.

Старейшины обступают меня, как стервятники, их одежды шепчутся с грязью во время песнопений.

Хранитель Ада ждет внизу.

Пламя очистит нечестивую душу.

Кровь прольется, огонь поднимется.

Их голоса звучат в унисон, глаза закатываются назад, как у одержимых.

Заблудшие сгорят, верные останутся.