— Это, — произносит Алексиос позади меня, — лишь доля того, что я терплю. Каждый день, без отдыха и передышки, — едва слышу шелест ткани, когда он поднимается. — Ты думаешь, я возлежу, потому что сама не в силах вообразить, чего стоит поддержание мира в этом королевстве и твоем. Жертвы, которые я приношу. Цена, — он достигает моего плеча и наклоняется вниз. — Так что подумай очень тщательно, — шепчет Алексиос мне в ухо, — как долго еще продлится мое терпение, если продолжишь провоцировать. И действуй соответственно.

Затем он шагает к арочным дверям.

— Клинок, — бросает Алексиос, не оглядываясь, — отведи ее в ближайшую уборную. Ее вырвет снова примерно через три минуты.

— Блядь, — бормочет Бастьен, вздергивая меня на ноги. — Он решил остановиться. Я не учел ментальную травму в твоих переговорах. Запомни это.

Алексиос ошибся всего на тридцать секунд.

Час спустя выхожу на один из дворцовых балконов, морщась, когда солнечный свет отражается от снега.

Моя голова всё еще раскалывается, но желудок успокоился. Бастьен неохотно принес хлеб и чай после того, как умылась и переоделась. На мне свободные брюки и простая рубашка, которые доставили дворцовые слуги, — слишком тонкие, чтобы согреть. Замерзнуть до смерти было бы удобным концом для меня, полагаю.

Горы высятся вдалеке, зазубренные пики скрыты тонкими облаками. Далеко внизу полузамерзшая река змеится вдоль перевалов, мерцая, как расплавленное серебро.

Алексиос стоит неподвижно у перил и глядит на свои владения, красно-черные перья треплются на холодном ветру. Не могу не изучать его, зная, что он терпит гвалт человеческих мыслей и сокрушительную силу Покрова. Вечный Астерии прячет свою боль как тайну.

Подхожу и встаю рядом.

— Сколько крови Вы пролили ради этого? Какую часть себя вырезали, чтобы не дать мирам поубивать друг друга?

Взгляд скользит ко мне, оценивающе изучая. Выдерживаю его взор и отказываюсь ерзать под древним, тревожным вниманием.

— Всё, чем я был, — говорит он. — И добрую часть того, чем мог бы стать, — он снова отворачивается к виду. — Не могу взять Избранную.

Я моргаю.

— Не можете?

— Нет, — на его челюсти дергается мускул. — Связь душ не позволяет и того, и другого. Либо один Избранный, либо тысячи Отмеченных, так что мне пришлось выбрать.

— Народ вместо себя.

— Вместо всего, — его смех горек. — Хочешь правду? Я самый старый из ныне живущих Вечных, и по нашим меркам я еще молод, — что-то темное проходит по его лицу. Что-то обнаженное. — Должны быть старейшины, ожидающие, пока я созрею, чтобы передать свои знания и выбрать растворение в мире. Но все мертвы, а мне достались территории, народ, и каждая, блядь, проблема, которую они оставили после себя. Не говоря уже о двух молодых Вечных, которые столетиями были больше заинтересованы в бойне, чем в правлении, и за которых отвечаю. Так что — да. Я выбираю всех остальных вместо того, чего хочу сам, потому что это бремя свалилось на меня после того, как ваш народ вырезал мой.

Невольно здрагиваю. Ветер рвет мои волосы, швыряя пряди на лицо. Поднимаю руку и заправляю их за ухо — пальцы почти не слушаются.

— А если бы всё было иначе? — отваживаюсь осторожно. Робко. — Вы бы хотели Избранную?

Его пальцы сжимаются на перилах.

— Рассуждать о несбыточном — пустая трата времени. Я знал в точности, чем жертвую, когда подписывал Соглашения с Амальтеей, — в его улыбке нет ни капли тепла, когда он выпрямляется и смотрит на меня. — Еще час, чтобы собраться, или можем начинать?

— Давайте покончим с этим.

Алексиос поднимает руки, сила потрескивает вокруг него. Запах озона наполняет воздух, когда молнии проносятся по кончикам пальцев.

Затем земля дрожит.

Ахаю, когда из замерзшего ландшафта вырываются ветви — шипы и скрученные колючки, растекающиеся по земле в яростном натиске. Они поглощают пейзаж почерневшими ветвями с серебряными листьями, острыми настолько, что могут разрезать плоть. Ветви крутятся, и тянутся, и сплетаются вместе, формируя стены, что уходят к горизонту.

Лабиринт. Алексиос создает лабиринт. Повороты едва видны сквозь густую чащу, но вход виден прямо за садом, под балконом.

Так же внезапно, как и началось, земля наконец замирает.

— Ключ от камеры Эвандера, — произносит Алексиос, опуская руки, — находится в центре.

Отрываю взгляд от лабиринта на него.

— И это всё? Мне просто нужно добраться до середины?

— Это всё. Ключ твой, если сумеешь его забрать.

Мне не нравится этот глумливый изгиб его губ.

— Сколько времени?

— До темноты. Когда выйдут звезды, лабиринт изменится. И даже метка Волка тогда не спасет тебя.

Смотрю на солнце и делаю мысленные расчеты. Семь часов, если повезет. Может, меньше.

— И что делать, когда найду? — спрашиваю, не утруждая себя «если».

— Позови меня. Я буду слушать, — Алексиос изучает меня, наклонив голову. — Надеюсь, он того стоит, твой Волк. Было бы обидно сломаться ради чего-то меньшего, чем любовь.

Лабиринт Алексиоса напоминает Пустоту. Глубиной, тьмой, тем, как он затягивает в себя. Сначала наступает ясность: каждое чувство обостряется. А потом, когда тебя затягивает глубже, он кажется вечным. Бесконечным.

Пустота не хотела отпускать меня, когда я умирала. Парила в темных пространствах, гадая, удержит ли она меня, в этот раз уже навсегда. Кружилась и кружилась, не ощущая времени.

Совсем как в лабиринте.

Изогнутые ветви нависают над головой, образуя такой густой полог, что дневной свет почти не проникает сквозь него. С течением времени листья с серебряными прожилками, кажется, смещаются и удлиняются. Но, может быть, это лишь игра моего воображения.

Сосредоточься. Не позволяй этому забраться тебе в голову.

Но оно уже там. Как и Пустота, лабиринт намеренно уводит меня всё глубже. Тропа впереди раздваивается, затем сходится. Потом снова раздваивается в узоре, которого, клянусь, не было десять секунд назад.

Сколько я уже иду? Часы? Не могу определить. Положение солнца не разглядеть сквозь ветви, но тени продолжают расти и становиться длиннее. В этом месте ничто не имеет смысла. Коридор, через который я прошла минуты назад, теперь ведет совсем в другое место. Бесконечно петляю и петляю, не зная, ближе ли к центру или вернулась туда, откуда начала.

— Просто иди вперед, — бормочу, прижимая ладонь к стволу для равновесия.

Кора сдвигается под моим прикосновением. Прежде чем успеваю отдернуть руку, что-то рассекает мне щеку. Отшатываюсь с возгласом, и рука взлетает к лицу. Пальцы становятся мокрыми и красными.

Что за…?

Шип, торчащий из ветки, блестит, окрашенный моей кровью, — смотрю, как капля соскальзывает по острию и падает на землю.

Затем почва идет рябью, словно что-то под ней только что попробовало меня на вкус.

Когда выйдут звезды, лабиринт изменится. И даже метка Волка тебя тогда не спасет.

О боги. Он живой. И проснулся голодным.

Блядь. О блядь, блядь, блядь.

Я отшатываюсь. Теперь шипы выглядят как зубы — или когти. Ветви удлиняются и тянутся ко мне.

Сердце колотится о ребра, когда срываюсь на бег.

Тропы сужаются. Ветви изгибаются внутрь и хватаются за мою одежду. Пригибаюсь под одной, перепрыгиваю через другую. Воздух густеет. Пот струится по позвоночнику.

Что-то обвивается вокруг лодыжки, и я с силой ударяюсь о землю. Новые плети змеями обхватывают мои икры, бедра, талию.

— Нет…

Они начинают тянуть.

Лозы сжимаются, и каждый шип вонзается глубоко в кожу. Кричу и борюсь с ними. Кровь пропитывает почву, и это лишь заставляет лозы впиваться сильнее. Я вырываюсь и брыкаюсь. Плети сжимаются вокруг груди.

Думай. Думай, думай, думай. Должен быть выход…

Лозы обвиваются вокруг талии плотнее и сдавливают. Внезапный, тошнотворный хруст проносится по телу — ребро поддается. Пытаюсь закричать снова, но в легких почти не осталось воздуха.