Я считаю трещины в потолке. Одна. Две. Три.

— Посмотри на меня.

Четыре. Пять.

— Посмотри на меня, — его голос теперь звучит опасно. Жадно. Хватка на моей талии крепнет. — Скажи, что ненавидишь. Скажи, что хочешь моей смерти.

Перевожу взгляд на розы, ползущие по стенам спальни. Они расползаются уже которую неделю — будто его магия не может не сочиться в каждый угол этого пространства, делая… своим. Делая пространство нашим.

— Ты пытаешься меня утомить? — рычит он. — Поверь, тебе не понравится то, что последует.

Я наконец встречаюсь с ним взглядом.

Тогда прикончи меня, — читается в моих глазах. — Давай.

На его челюсти дергается мускул.

— Я понял. Провоцируешь, да? — рот изгибается в жестокой усмешке. — Дразнишь божество, чтобы оно выбросило свою новую игрушку?

Игрушку. Должно быть, что-то темное проявляется в выражении моего лица, потому что его вспыхивает торжеством.

Попалась, — говорит этот взгляд.

— Вот так, — бормочет он, проходясь касанием по моим ребрам. — Я тут подумал. Игрушки ведь не разговаривают, правда? Они просто… — его ладонь задевает нижнюю часть моей груди. — Просто сидят смирно и позволяют играть с собой. Принимают то, что им дают.

Его пальцы скользят выше, задевая сосок сквозь ткань. Перехватываю запястье, вонзая полумесяцы ногтей в кожу.

— Проблемы? — его бровь выгибается. Когда не отвечаю, вторая рука обхватывает мое горло. — Я спросил, есть ли проблемы с тем, что мои руки на тебе, игрушка?

Когда не даю ему ничего, кроме злобного взгляда, Волк вталкивает в меня еще один импульс силы. Жестче. Приливную волну ощущений, что посылает вспышку жара и ослепительное удовольствие меж бедер, — рассчитанную, чтобы заставить подчиниться. Закусываю губу, чтобы подавить хныканье.

— Может, поставить тебе Метку, — его дыхание щекочет призрачным касанием мое ухо. — Мог бы заставлять тебя делать всё, что захочу. Мог бы поставить на колени, заставить ползать у моих ног и благодарить за эту привилегию.

Всё. С меня хватит.

Толкаю его на спину, впечатывая ладони в матрас по обе стороны от головы и произношу свои первые слова за много недель.

— Если тебе нужен кто-то, на ком можно выместить злость, в Вартене тысячи Неотмеченных людей, которых ты можешь терзать, не нарушая Соглашений. У некоторых наверняка есть предки, сражавшиеся в Сциллари во время войны. Ты говорил, давние счеты с Девалиантами, — так что именно моя семья сделала, чтобы ты нас ненавидишь? Почему сосредоточился на мне?

Его радужки вспыхивают внутренним пламенем, ладони сжимаются, будто Волк борется за контроль, удерживая себя от того, чтобы не убить меня.

Но он не двигается. Не произносит ни слова.

— Ясно, — тихо говорю я. — Тебе нужен мой голос, только когда знаешь, что услышишь то, что хочешь. Когда он не задает неудобных вопросов, — слезаю с его колен, создавая пространство между нами, даже когда кожа гудит от воспоминаний о его прикосновениях. — Если ты когда-нибудь снова пригрозишь мне Меткой, выйду за эту дверь и позволю Амаре самой выпотрошить меня. А теперь убирайся.

Три дня спустя мне снова надирают зад.

— Кто научил тебя так драться? — спрашиваю Амару.

Долгое мгновение она молчит. Затем отвечает.

— Мой брат. Без его уроков я была бы мертва уже дюжину раз.

— Во время войны? Тогда ты и повредила крыло?

— Нет, — слово резкое, окончательное. Как захлопнувшаяся дверь.

Прежде чем успеваю извиниться, Амара стремительно бросается на меня. Блокирую, удар сотрясает руку, но я учусь. Атакую, вкладывая всю силу, что у меня есть. Наши клинки сталкиваются. Она уходит в сторону, но я уже подстраиваюсь, двигаюсь. Теперь это естественно.

Наступление. Отход. Разворот.

Танец.

Мы обмениваемся новыми ударами, лязг металла перемежается тяжелым дыханием. Стискиваю зубы и пробиваюсь сквозь огонь в мышцах. Она молниеносно разворачивается и бьет плашмя своим клинком по запястью. Мое оружие отлетает в сторону.

Даже не думаю — просто двигаюсь. Но она уже на шаг впереди, выбивает землю из-под моих ног. Дыхание рывком покидает легкие, когда спина врезается в землю.

Сапог Амары опускается мне на грудь, пригвождая. Острие кинжала целует ложбинку горла.

— Ага, ты мертва. Сдаешься?

— Сдаюсь.

Она убирает клинок в ножны и протягивает руку. Позволяю Амаре вздернуть меня на ноги, пытаясь не морщиться от свежих созвездий синяков, распускающихся под кожей.

— Неплохо. Будем продолжать работать над выносливостью, — произносит Амара, отряхивая грязь с одежды. — Но тебе нужно помнить три правила боя с божествами: рань их с расстояния, бегай быстро и прячься хорошо. Подобраться достаточно близко, чтобы они могли тебя схватить? Это конец. Ты должна сосредоточиться на…

Ее взгляд скользит мне за плечо, и кривая усмешка трогает губы.

С медленной, жуткой уверенностью я оборачиваюсь.

Волк вольно раскинулся в дверной арке. Последние лучи умирающего солнца окрашивают его крылья в оттенки янтаря и ржаво-красного, каждое перо окаймлено светом так, что его силуэт словно светится.

Что-то сжимается в моей груди — клубок эмоций, чересчур спутанных, чтобы их расплести. Он выбивает меня из равновесия, оставляя уязвимой, как открытую рану.

Ты просто еще один Вечный, использующий меня, выжимающий досуха, прежде чем прикончить.

Так и есть. Он оценивает меня. Проводит инвентаризацию оружия, проверяет на повреждения, убеждается, что его игрушка всё еще работает исправно. Вот и всё, — вот, что это такое.

Заталкиваю комок чувств вглубь и запираю их там, поворачиваясь к Амаре.

— Спасибо за сегодня, — говор, заставляя голос оставаться ровным. — Завтра в то же время?

— Ага, — она переводит взгляд с меня на него, и ее ухмылка становится шире. — Твоей девчонке нужны метательные ножи, Волк.

Он приподнимает бровь, удерживая обжигающий взгляд на мне, словно я — единственное в мире, за чем стоит наблюдать.

— Да?

— Ты хотел, чтобы ее натренировали. Ей нужно уметь метать быстро и всякий раз попадать в цель.

Волк издает задумчивый звук. Глаза путешествуют по моей влажной от пота коже, задерживаясь на порезе на руке и синяках, темнеющих на ключицах. Грудь поднимается и опадает, пока дыхание учащается. Этот взгляд ощущается как прикосновение. Интимный и собственнический. Объявляющий меня своей, не тронув и пальцем.

— Хочу, чтобы ее снарядили минимум четырьмя клинками, — продолжает Амара, то ли не замечая растущего напряжения, то ли довольствуясь его игнорированием. — Хорошими.

Волк моргает и отводит взгляд.

— Я об этом подумаю. Если Девалиант докажет, что стоит четырех турпорийских клинков.

Затем он исчезает, оттолкнувшись от стены и растворившись в башне. Воздух без него кажется легче. Дышится проще.

Амара наклоняется ближе.

— Видела выражение его лица? Так выглядит самец, который отчаянно пытается притвориться, будто не хочет ту единственную вещь, которую ему трогать не следует. Вот она, власть, маленький человечек. Используй ее, пока он не использовал тебя.

Триста лет назад я осознал, что вартенская плототорговля столь обширна, что охватывает весь мир смертных.

Торговцы отточили свои схемы до искусства — сети покупателей и продавцов в каждом крупном городе, взятки для смазывания нужных ладоней, тайные стуки и коды, передаваемые шепотом. И на продажу шли не только части наших тел. В некоторых местах богов сажали в клетки, избивали и использовали в кровавых зрелищах для человеческих увеселений. Люди ставили немалые аурелии, чтобы смотреть, как мы бьемся насмерть.

Но у черных рынков есть уязвимости, — достаточно одного наркомана, развязавшего язык и упомянувшего части демисов, что продают в доках.