— Я бы сказал тебе попросить вежливо, но вижу, что ты в настроении командира, — подхожу к Теодоре и поднимаю руку. — Позволишь?
Она коротко кивает.
Приложив ладонь к ее щеке, вытягиваю свою силу, чтобы залечить все порезы и царапины. Синяки на ребрах, ссадины на костяшках, заплывший глаз.
— Вижу, ты не утратил склонности к драматичным появлениям, — говорит она.
— Прошу прощения за беспорядок, но с твоим дядей произошел несчастный случай. Упал на клинок. Многократно. После того как угрожал тому, что принадлежит мне.
Теодора обводит взглядом двор.
— Улучшение для каменной кладки, я уверена.
Держу силу как можно более грубой для целителя, без тех тянущихся, возбуждающих язычков тепла, которыми дразню Бриони и заставляю ее гоняться за моими прикосновениями.
Когда Теодора полностью исцелена, возвращаюсь к своей Девалиант и притягиваю ее к себе.
— Спасибо, — говорит Теодора. Замечаю наклон ее головы, пока она буквально вбирает мою собственническую хватку на сестре. Ее внимание возвращается к Бриони. — Ну?
Моя Девалиант напрягается.
— Что — «ну»?
— Это правда? — мягко настаивает Теодора. Нежно. — То, что он сказал. Ты — его?
Я готовлюсь к ее ответу. Потому что налажал у древа скорби и сказал то, что не могу забрать обратно. Манипулировал ею, резал, ранил. И не заслуживаю ее.
Но она просто говорит, очень тихо:
— Я — его.
И это…
Блядь.
Думаю, мог бы жить, умереть и воскреснуть в промежутке между этими словами. Думаю, мог бы создавать религии из того, как ее губы лепят эти два слова.
Теодора лишь кивает.
— Ценю помощь, Волк, но это создает новый набор политических головных болей…
Шип агонии пронзает череп. Тихо стону сквозь зубы — не смогу сдерживать Алексиоса.
Выражение лица принцессы обостряется.
— Уходи, — говорит она. — Разберусь здесь. Если моя сестра получит от тебя хоть царапину, прорвусь в ваш мир и разорву тебя сама. Ясно?
Киваю.
— Я защищаю то, что мое. Даю слово.
Затем, поскольку, в конце концов, любезный гость, простираю свою силу через двор в поисках мертвых. Магия мерцает вниз по вытянутой руке, и каждое тело, усеивающее двор — кроме Идриса, — вспыхивает бело-золотым пламенем, испепеляясь до костей в считанные мгновения, пока не остается лишь пепел.
— Прощальный дар, — говорю Теодоре. — Чтобы свести беспорядок к минимуму. Оставил тебе этого мудака для костра.
Тяжелый взгляд, которым она меня одаривает, мог бы сдирать краску.
— Всё равно беспорядок. Который мне придется разгребать, пока ты улетишь в закат, — она зажимает переносицу. — Просто уходи, Волк. Сделай так, чтобы Бриони была в безопасности.
Эвандер закладывает вираж и начинает медленный, кружащий спуск примерно в часе лета от Хеллевига. Земля стремительно надвигается, превращаясь в небольшую прогалину, укрытую в лесу. Он приземляется жестко, удар сотрясает до костей.
— В следующий раз можно чуть помягче? — бормочу, выпутываясь из его хватки. — Пока ты не вытряс из меня все кости прямо сквозь…
Слова умирают на губах, стоит обернуться. Его лицо исчерчено кровью, сочащейся из глаз, носа и ушей.
— Ты истекаешь кровью, — выдыхаю, потянувшись к нему.
Эвандер перехватывает мое запястье.
— Выглядит хуже, чем есть на самом деле.
Он лжет. Нужно серьезное повреждение, чтобы заставить Вечного истекать кровью вот так.
— Ты умираешь? Будь честен.
Из него вырывается безрадостный смешок.
— Нет. Получаю урок послушания.
Мои брови сходятся вместе.
— Алексиос не очень-то хорошо принимает твой бунт, да?
— О, он в восторге. Мои органы сейчас разжижаются в знак торжества, — с гримасой боли Эвандер опускается на ближайший камень, крылья оседают вокруг него. — Итак, — он похлопывает по своему бедру. — Ты ранена, и я бы хотел собрать мою любимую смертную обратно, пока еще в сознании.
Мою любимую смертную. Почти готова презрительно усмехнуться ему в лицо, вспоминая его слова, обращенные к брату.
Ну да. Уверена, была самой занимательной игрушкой, что попадалась ему за многие века. Определенно единственной, кто никогда не мирился с его дерьмом.
Окидываю его бесстрастным взглядом.
— Не хочу, чтобы ты исцелял меня. Только не в таком состоянии.
— У меня было несколько столетий, чтобы научиться отключать боль, когда Алексиос дергает поводок. Тащи сюда свою задницу.
Мои ногти впиваются в ладони. Почти физическая боль — потребность заползти к нему на колени и уткнуться лицом в теплый изгиб шеи. Вдыхать, пока он не станет единственным, что есть в моей голове.
Но он — всего лишь Бог, чинящий свою любимую игрушку для траха.
— Быстро и безлично, — выдавливаю я.
И в один миг тепло, прокравшееся в его черты, исчезает, сменяясь холодной, непроницаемой маской Волка.
— Хорошо.
Опускаюсь на его бедра и готовлюсь к натиску.
Его магия погружается, выискивая все ушибы с безошибочной точностью. Но она отрывистая, машинальная — безликое исцеление, лишенное нежности. Вошла, вышла — и готово.
Пространство между нашими телами становится океаном отчуждения. Простором, где хрупкие, невозможные вещи сворачиваются в себя и тихо увядают.
Но я всегда знала, чем закончится эта история: кровью и разрушением. Думала, что была осторожна. Укрепила осыпающиеся стены глупого, упрямого сердца. Заделала все трещины и заколотила прогнившие двери. Что не позволю Волку прорыть туннель сквозь броню и поселиться в руинах.
Я просчиталась. Позволила проскользнуть мимо защиты и зарыться туда, где хрупкие девушки хранят свои мечты и нежные надежды.
Потому что упала в омут чувств к прекрасному оружию, предназначенному вонзиться в мою спину.
Всё это было игрой, в которой она думала, что может победить.
Вздрагиваю от воспоминания о словах Эвандера. Потому что простила его у древа скорби, но боль всё еще жалит. Интересно, на что похоже безумие. Желать чего-то так отчаянно, даже понимая во всех подробностях, какую форму примет конец.
И всё равно желать, по глупости.
Когда сила Эвандера заканчивает сращивать меня и отступает, срываюсь с его колен.
— Спасибо, что подыграл в Хеллевиге. Что обнимал меня и сделал всё убедительным. Знаю, это было для того, чтобы успокоить Теодору, но я… привожу в исполнение твою часть сделки. Ты обещал фору, и я намерена ее использовать.
Чтобы поваляться в жалости к себе и подготовиться к разбитому сердцу.
Разворачиваюсь, гравий хрустит под сапогами. Взгляд уже ищет извилистую оленью тропу, — прочь из рощи. Не знаю, куда иду, и мне плевать. Лишь бы подальше.
Но голос Эвандера резко останавливает меня.
— Я не подыгрывал.
Мир замирает, как в той заряженной тишине перед бурей. Сердце бьется о ребра.
— Ничего из того, что сказал или сделал в Хеллевиге, не было ради твоей сестры, — его голос теперь стал тише, почти… нерешительный. Словно он пробует форму своего признания. — Обнимал тебя, потому что нужно было касаться. Потому что сходил с ума после того, как ты ушла, — неровный выдох покидает его. — Розы моей матери мертвы. Взяли и зачахли. Потому что мир знает, а я сам был слишком труслив, чтобы признаться.
Нет.
Он не имеет права делать это после того, как разбил меня на столько осколков. Не имеет права крушить то, что осталось. Пошел он.
— Я слышала тебя той ночью, — говорю, сохраняя ровный тон, — с твоим братом. Ты предельно ясно высказался насчет того, чем я для тебя являюсь, — бросаю на него взгляд через плечо, пальцы сжимаются. Контроль, Бриони. — Так что можешь оставить свои игры с разумом. Я не буду бороться с тобой в конце. Позволю забрать свою месть настолько чисто, насколько возможно, но прошу тебя не делать всё еще больнее. Если заставила тебя почувствовать хоть каплю сострадания, дай хотя бы это.
