Двери грохочут за мной, закрываясь. Приваливаюсь к дереву и выдыхаю — медленно, контролируемо.

Есть тысяча причин, по которым бессмертные сходят с ума, — постепенная гниль, что съедает изнутри. Поэтому мы ищем собственного разрушения, преследуя желанную тьму на дне морей, переполненных кровью.

Даже чудовища устают от тяжести воспоминаний.

Волк и вправду прислушался. Я сказала, что не хочу шелка, и он принес мне гардероб солдата: прочную кожу, практичные сапоги, свободные брюки. Одежду, созданную для движения. Для действия.

Провожу пальцами по материалу, ощупывая ткань, столь отличную от моих лусинийских платьев. Поднимая одну из рубашек, замечаю, как на пол падает клочок черного. Жар ползет по шее, когда я подхватываю его и понимаю, что это такое. Назвать это ночной рубашкой было бы щедро. Тончайший шелк и кружево, призванные обрамлять, а не прикрывать.

Так. Вот оно — возмездие на мою просьбу. Издевательский вызов.

Ход, контрход. Обезоружить, атаковать.

И я могу представить это с сокрушительной ясностью: его ладони срывают ткань с моего тела. Золотые крылья распахиваются широко, пока Волк прижимает меня к постели. Зубы царапают кожу вдоль горла, пока он…

— Хватит, — рычу, зажмуриваясь. Коже становится слишком тесно, меня бросает в жар.

Заталкиваю ночную рубашку под стопку одежды. Если Волк думает, что я стану расхаживать в этом клочке небытия, он бредит. Скорее удавлю его ей.

Стиснув зубы, натягиваю кожаный доспех. Всё сидит безупречно, что одновременно впечатляет и тревожит. Резко распахиваю дверь — и едва не пропускаю записку, приколотую к дереву длинным шипом розы. Под ней, на другом шипе, свисает клинок в богато украшенных ножнах.

— Козел, — бормочу, выдирая записку.

Влетаю обратно в комнату и хватаю перо с письменного стола, чтобы нацарапать послание под его строчками.

Проталкиваю шип обратно сквозь бумагу и пришпиливаю к двери.

Утренний воздух встречает леденящей прохладой, едва выхожу наружу. Ветерок шевелит волосы, и я делаю глубокий вдох. Здесь пахнет иначе, чем в Хеллевиге, — душистый аромат роз, цветущая зелень и… магия. Его сила насыщает всё поместье.

— Всё еще дышишь, как погляжу.

Оборачиваюсь на этот прохладный, язвительный голос. Амара приземляется в приседе, темные крылья укладываются за спиной. Солнечный свет, пробивающийся сквозь листву, заставляет фиалковые отливы перьев мерцать.

— Не звучи так разочарованно, — говорю, скрещивая руки на груди.

— Как Волк с тобой обращается? — она наклоняет голову, изучая меня бледно-голубыми глазами. — Уже пытался сожрать?

— Пока нет. Хотя тебе было бы всё равно, даже если бы попытался — учитывая, что ты бросила меня здесь, как мусор.

Амара пожимает плечами.

— Он занимается клятвопреступниками. Я — своим дерьмом. У меня было не так много вариантов, поскольку ты была занята умиранием на горе, когда я тебя нашла. «Пожалуйста», кстати.

— Если он должен заниматься мной, зачем здесь ты?

— Шантаж, — она усмехается. — Это освященная временем традиция между Волком и мной. Если бы он попытался тренировать тебя сам, переломил бы пополам меньше чем за минуту, — ее взгляд падает на клинок у бедра. — Совет? Не рвись выхватывать его, не будь жадной. Сначала нужно научиться и сделать оружие из собственного тела, — она разминает плечи, расслабляя мускулы. — Урок первый. Опрокинь меня на задницу. Ужасно любопытно посмотреть, как ты попытаешься.

Достаточно трезво оцениваю ситуацию, чтобы понять: она пытается разозлить меня, — но какая-то строптивая часть всё равно откликается, рыча. Словно только и ждала повода врезать по чему-нибудь, пока костяшки не треснут.

— Давай же, — говорит Амара. — Я здесь не для общения. Бей.

Становлюсь в стойку, пытаясь вспомнить, как стояли дворцовые стражники, когда спарринговались друг с другом. Вдох, выдох. Сжимаю пальцы в кулаки и бросаюсь вперед, направляю всю силу тела в удар.

И натыкаюсь лишь на воздух, когда Амара ускользает из зоны досягаемости.

Хлесткий звук ее ладони, врезающейся мне в щеку, вышибает дыхание из легких. Зрение сужается в туннель, мир кренится вбок, пока я шатаюсь. Даже не заметила, как она двинулась.

— Жалкая, — плюет она. — Это всё, на что ты способна? Вот с чем прикажете работать? Неудивительно, что твой дядя решил, будто может выпотрошить тебя, как рыбу.

Стою, прижимая ладонь к горящей щеке, пытаясь осознать, что только что произошло.

— Еще раз, — рявкает она. — Шевели задницей!

Бросаюсь на нее. Амара перехватывает мое запястье, использует инерцию против меня же и отправляет в полет. Тяжело ударяюсь о землю и перекатываюсь, сдирая кожу на ладонях о гравий. Заставляю себя подняться на колени, прежде чем она успевает вбить мне ногу в ребра.

— Ты сдерживаешься, — Амара переступает через меня, ставит ступню между лопаток и вдавливает в грязь. Зубы лязгают от удара. — Столько ярости и боли — а ты чересчур труслива, чтобы использовать их. Вставай и покажи, ради чего он держит у себя Девалиант вместо того, чтобы повесить твою голову на стену.

Выплевываю полный рот крови.

— Да пошла ты.

Она лишь смеется.

— О, Принцесса. Ты бы со мной не справилась, даже если б я позволила. Неужели из вашей крови вытравил весь боевой дух вместе с достоинством?

Снова пытаюсь схватить ее, но следующий жестокий удар Амары отшвыривает меня в сторону. Звезды взрываются перед глазами.

— Ой, я задела твои чувства? — она наклоняется надо мной и хватает за волосы, задирая голову. — Бедняжка. Может, слетать с твоей задницей на Дуэхавн и оставить там на съедение воронам? Я сэкономила бы нам обеим кучу времени и избавила от проблем, если бы позволила тебе сдохнуть, как того хотел Алексиос.

Вырываюсь, рыча сквозь зубы, но она вгоняет колено мне в позвоночник и впечатывает лицом вниз.

— Ты и вправду думала что это будет так легко? Впорхнешь сюда и внезапно станешь воительницей? Ты настолько слаба, что не способна справиться даже с разминкой, — она вдавливает мое лицо в грязь, сжимая волосы так сильно, что становится больно. — Мир хочет разорвать тебя на части с той самой секунды, как ты выползла из материнской щели с этой особенной девалиантовской кровью. Скажи, Принцесса, от чего ты откажешься, чтобы дышать еще один день? От гордости? Достоинства? Может, если очень повезет, придется всего лишь встать на колени и отсосать Волку…

Что-то внутри ломается.

Это прорыв плотины — годы подавленной ярости затопляют меня разом. Каждое унижение, обида, каждый раз, когда мне приходилось лежать и, блядь, терпеть.

Позже я буду размышлять, что это говорит обо мне. О том, как жадно бросилась в объятия насилия в тот самый миг, как вкусила свободу. О том, каким правильным оказалось наконец пролить чужую кровь, и заставить кого-то другого страдать.

Но в это мгновение ничего не имеет значения.

Вырываюсь из ее хватки и с размаху бью затылком прямо по носу Амары. Свет взрывается в глазах от удара, но едва чувствую это за порочным приливом удовлетворения, когда ее пальцы разжимаются и она отшатывается.

— Вот это уже получше, — рычит она. — Давай, Принцесса. Покажи из чего ты сделана.

С рычанием прыгаю на нее, и мы рушимся на землю. Какая-то отдаленная часть меня визжит, — Амара разорвет меня на куски. Следует подумать дважды, прежде чем нападать на полубогиню. Но остальная часть упивается. Наслаждается шансом драться за свое право на существование и быть чем-то большим, чем просто подставленное горло.

И я бью, и пинаю, и царапаюсь, сражаясь грязно. Даже подло. Беспорядочно, отчаянно, и по-настоящему. Амара отвечает мне той же монетой. Ее локоть врезается в мою скулу, а костяшки разбивают губу, скуловую кость и бровь. Но я не останавливаюсь. Не могу. Потому что остановиться — значит сдаться, а я уже пролила слишком много крови, чтобы позволить и этой течь напрасно.