Выплевываю полный рот крови.

— Я люблю ее. Больше всего на свете.

Ощущается как святотатство — произносить эти слова вслух. Будто говорить их здесь — само по себе предательство. Словно швыряю все те обеты, что приносил, в погребальный костер и позволяю гореть вместе с той семьей, которой мы когда-то были.

Бастьен застывает надо мной. Что-то меняется в его взгляде — на мгновение вижу того мужчину, которого когда-то знал. Моего непоколебимого старшего брата, с кривой усмешкой на губах и смехом, сверкающим в обсидиановых глазах.

— Ты потеряешь ее, — говорит он почти нежно. — И это разорвет тебя в клочья, — затем он отводит кулак и пробивает прямо сквозь мою грудную клетку, смыкая пальцы вокруг сердца. — Я сказал тебе, что сделаю, если ты с ней свяжешься. Предупредил, что это будет значить.

Влажно кашляю.

— Я знаю.

Хочу сказать, чтобы он продолжал. Чтобы взломал меня и зарылся пальцами внутрь. Вырвал все беспорядочные, искалеченные куски. Никаких полумер. Никакого осторожного обращения.

Но тут другой голос прорезает туман.

— Достаточно.

Вечный Астерии приземляется в шелесте красно-черных перьев, крылья взметают вихри опавших листьев.

Лицо Алексиоса — прекрасная маска, не выдающая ничего, пока он разглядывает меня.

— Вытащи руку из его грудной клетки, Клинок. Ему понадобится как минимум полчаса, чтобы заново отрастить это сердце, если ты его раздавишь, а я хочу, чтобы он был в сознании.

Бастьен выдирает руку из моей груди. Втягиваю судорожный вздох и глотаю желчь.

Сила Алексиоса заполняет прогалину — достаточно густая, чтобы ею подавиться. Слабо рычу, когда она наваливается на меня, запускает когти в разум и приказывает замереть. Он изгибает палец, и мой позвоночник выгибается дугой, когда магия насильно разгибает меня. Огонь искрит по коже. Собственная сила бьется о оковы, умоляя об освобождении, но здесь нет места для битвы. Никакого состязания воли.

Я могу лишь встать на колени.

Он изучает меня, а затем переводит взгляд на Бастьена.

— Тебе нужна минута?

Брат разминает плечи.

— Я в порядке.

От Алексиоса исходит такое спокойствие, какое обычно предвещает гибель целых армий.

— Где она, Волк?

Я оскаливаю зубы.

— Понятия не имею. Были кое-какие очень важные дела. Ты знаешь, как это бывает.

— Ты опасно близок к тому, чтобы исчерпать свою полезность.

Сплевываю сгусток крови к его ногам.

— Должно быть, я задел тебя за живое, да? Одна смертная девочка. Она правда залезла тебе под кожу. Не могу тебя винить, честно, — смеюсь. — Она забралась и под мою.

В один миг он бросается вперед. Хватает горсть моих волос и рывком запрокидывает голову, заставляя встретить свечение его глаз. И вот он — деспот, поработитель. Божественный Властелин, сравнявший с землей империи и посыпавший солью землю, где они когда-то стояли.

— Эта девочка, — произносит Алексиос тихо и опасно, — едва не убила меня, когда ее последователи забросили свои подношения. Она проделала дыры в Покрове, через которые плототорговля смогла снова заразить мир и начать охоту на наш народ, как на животных. Или ты забыл эту деталь, пока летел членом вперед в предательство?

Его хватка сжимается сильнее. Поводок затягивается на еще одну безжалостную отметку.

— Так что, просвети меня, скажи, почему должен пощадить твою драгоценную Бриони вместо того, чтобы свернуть ей шею. Ты бросил вызов Соглашениям. Вырезал моих Отмеченных. Идрис мертв от ее руки, и я остался с последним Якорем. Это лишь вопрос времени, когда Покров падет полностью. Так убеди меня, Волк. Дай хоть одну причину позволить твоей Девалиант уйти.

— Потому что я сделал ее своей Избранной.

Тишина.

Его глаза впиваются в Бастьена, требуя подтверждения. Брат опускает подбородок.

Выражение лица Алексиоса становится плоским.

— Ты никогда не знал, когда остановиться. Может, это и противоречит нашим древнейшим законам — убить ее напрямую, но есть столько способов заставить страдать существо, не убивая при этом, — он дергает подбородком в сторону деревьев, где исчезла Бриони. — Клинок, приведи ее ко мне.

Сапоги хлестко бьют по земле, пока я несусь сквозь лес.

Голос Эвандера эхом отдается в моей голове.

Продолжай двигаться, свирепая девочка. Беги, пока я не скажу остановиться.

Это Алексиос?

Мой брат. А теперь шевели задом, Девалиант.

Дрожь пробирает, но я заталкиваю ее поглубже и запираю там. Не могу расклеиться прямо сейчас.

Так что не замедляюсь, даже когда мышцы горят. Стискиваю зубы и заставляю себя бежать быстрее, активно работая руками для ускорения. Амара учила меня спасаться бегством — на всякий случай.

Стой, — приказ Эвандера резок. — Сожмись насколько можешь и спрячься. Не издавай ни звука. Даже не дыши.

Останавливаюсь шатаясь, грудь вздымается, пока ищу укрытие. Вот оно — сплетение массивных корней в дупле под деревом. Втискиваюсь в узкое пространство, пытаясь контролировать дыхание и втягивать воздух в горящие легкие как можно тише. Напряженно вслушиваюсь в далекие крики птиц и шепот ветра в ветвях. Каждый крошечный звук кажется усиленным.

Ветка ломается. Мертвая листва хрустит под тяжелым сапогом.

А затем из тумана материализуется фигура.

Лицо Клинка напоминает Эвандера — суровый наклон темных бровей, резкая скуловая кость и крепкая, квадратная челюсть. Но на этом сходство заканчивается. Потому что если Эвандер соткан из золотистой кожи и золоченых перьев, то его брат монохромен. Резок. Волосы белы, а кожа бледна. Он — словно скульптура, в которую вдохнули жизнь.

Но именно его глаза заставляют желудок провалиться. Они черные — истинно черные, как бесконечная бездна меж звезд, бездонные и холодные. Примордиальный инстинкт⁴⁶ вопит: беги, беги, беги, пока безжалостный взгляд прочесывает прогалину.

Клинок шагает вперед, тени гнутся и липнут к нему, как живой саван. Его сила насыщает воздух, ища.

Выслеживая меня.

Не думай. Не чувствуй. Не существуй.

Тянусь к Эвандеру — только чтобы врезаться в непроницаемую ментальную стену. Паника когтями рвет грудь, но я всё равно прижимаю к ней свои бесплотные пальцы.

Раскаленная добела агония пронзает мой череп.

Стена здесь не просто так.

Тон мягок, но Эвандер не терпит возражений, когда отодвигает меня обратно.

Ошейник Алексиоса затягивается всё туже. Оставь это и оставайся в укрытии. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» что-то разрушает во мне. В этой короткой связи почувствовала, что именно Алексиос делает с ним. Магический ошейник сдавливает горло, душит, ранит.

Из-за меня.

К черту прятки. К черту осторожность.

Не оставлю его разбираться со всем в одиночку, пока дрожу в грязи, как испуганный ребенок.

Сделав глубокий вдох, выхожу и оказываюсь лицом к Клинку.

— Отведи меня к Алексиосу.

Он медленно поворачивает голову. Тяжесть обсидианового взгляда сдирает с меня кожу заживо, требуется каждый ошметок самообладания, чтобы не отвести глаза. Его взгляд цепляется за метку, мерцающую на запястье.

Ничего. Ни слова. Только эти глаза, ввинчивающиеся в меня. Затем…

Рябь в воздухе, внезапное сокрушительное давление.

И он у меня в голове.

Кричу, когда его сила разрывает насквозь. Никакой мягкости, никакой осторожности — он врывается в мой разум, обнажая слой за слоем. Все мысли обнажены для его безжалостного изучения.

Он находит место, где храню воспоминания об Эвандере — каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый миг, что мы разделили в темноте.