Он заталкивает отсеченный язык мне в глотку и зажимает рот ладонью.

— Глотай, — шипит он мне в щеку.

Да пошел ты.

Свирепо смотрю на него, даже когда черные пятна застилают зрение, а кости скрежещут под гнетом воли.

— Глотай. Его.

Ошейник Алексиоса сдерживает мою силу наполовину от природной — без него мы были бы равны. Однажды я разорву его. И когда сделаю это, то не остановлюсь на переломанных костях. Я сломаю его хребет у самого основания.

Но этот день — не сегодня.

Поэтому я глотаю.

Алексиос отпускает, и я оседаю на колени.

— К тому времени как этот язык отрастет, — холодно произносит он, — надеюсь, ты научишься пользоваться им более благоразумно. Не хотелось бы в следующий раз отнять твои крылья.

— Ты жива, — женский голос прорезает шум в ушах. Мягкий, но уверенный. — Просто дыши.

Я пытаюсь сфокусироваться на ней, но всё кажется далеким и туманным, будто нахожусь глубоко под водой. Тело болит. Такая боль, что заставляет желать смерти, — вот только я уже была мертва. Разве нет?

Пальцы движутся по наитию, отодвигая плащ, чтобы нащупать шрамы на внутреннем сгибе локтя. Каждый — привязь, вытягивающая с края пропасти.

Я нахожу первую зарубку.

Дыши. Ты дышишь.

Два. Ощути зазубренную скалу под тобой, укус холода.

Три. Твое имя — Бриони Девалиант.

Четыре. Ты на хребте Дуэхавн, где дядя пытался убить тебя.

Пять. Это явь. Ты выжила, хотя и не должна была.

Я приоткрываю веки. Расплывчатые крылья застилают обзор — угольно-темные перья с фиолетовым отливом, мерцающие на свету. Полубогиня глядит на меня сверху своими бледными, почти бесцветными радужками глаз, в которых едва заметны темно-синие крапинки. Она стройная и тонкокостная, с лицом-сердечком и лавандовыми волосами до плеч. Губы сжаты в тонкую линию, пока божество меня осматривает.

— Заметила тебя, когда пролетала над Осбуйским морем, — она похлопывает меня по животу, где из-под плаща выглядывают бинты. — Хорошо, что я разбираюсь в полевой медицине, потому что еще полминуты, и ты была бы мертва.

— Спасибо, — хрипло выговариваю я.

— Пока не благодари. Ты всё еще изрядно потрепана, — она плотнее запахивает плащ, прикрывая наготу. Грубоватая, но одновременно нежная — так ведут себя, когда привыкают вправлять сломанное. — Заметила Метку клятвопреступницы на запястье до того, как Пустота забрала тебя. Это работа Исполнителя? Они обычно убивают почище.

Мое сердце замирает, стоит бросить взгляд на голое запястье. Метка Алексиоса исчезла — ни следа приговора. Впервые вижу кожу без свечения его символа. Теперь я Неотмеченная, беззащитная и убить меня может кто угодно.

— Это был мой дядя, — выдавливаю я. — Император Идрис. Подношение Вечному.

Она фыркает.

— Ни разу не видела, чтобы драгоценную Кровную Метку обрекали на смерть, — поднявшись, она расправляет массивные крылья. — Нужно унести тебя в тепло, пока не начался шок. Встать сможешь?

Мир вокруг качается и плывет, отказываясь замереть на месте. Зрение никак не фокусируется.

— Нет.

С раздраженным вздохом она расстегивает ремень и оборачивает его вокруг моего плаща, туго стягивая ткань поверх бинтов.

— Вот. Этого должно хватить, чтобы ты осталась одетой на время пути. Одно из моих крыльев слабее другого, так что гладкого полета не обещаю. Если тебя вдруг стошнит на меня, то сброшу в море. Ясно?

Слабо киваю, не имея сил что-то отвечать.

Она наклоняется и подхватывает меня на руки, и вот мы уже в воздухе. Земля проваливается вниз с головокружительной скоростью. Желудок подскакивает, когда она круто закладывает влево, огибая острый скалистый выступ. Чувствую напряжение в ее плечах, работу мускулов, удерживающих нас в воздухе.

Я совершаю ошибку, случайно глянув вниз, и тут же зажмуриваюсь. Тьма тянет меня ко дну и засасывает.

На сей раз позволяю мраку увлечь меня за собой.

— Эй. Просыпайся. Мы на месте.

Поднимаю тяжелые веки и обнаруживаю, что полубогиня разглядывает меня, пряди бледно-лиловых волос танцуют вдоль щеки. За ней — арка деревьев. Горячий ветерок шелестит листвой, густой и влажный, покалывая кожу незнакомой энергией.

— Где?

— Там, где, как я решила, смогут справиться с той передрягой, в которой ты очутилась.

Поворачиваю голову и моргаю, пытаясь прояснить зрение. Вокруг нет ничего, кроме окутанного туманом леса, простирающегося во все стороны, ни следа цивилизации — пока темный силуэт не выступает из дымки.

Поначалу кажется, что это одинокий шпиль, вонзающийся в небо прямо из земли. Но потом марево рассеивается и открывает башни — множество — в раскидистой громаде черного камня. Одни тонкие и высокие, другие пониже и пошире, соединенные арочными мостами и извилистыми тропами с главным, самым высоким строением.

И розы. Тысячи и тысячи красных плетистых роз с толстыми стволами, что небрежно обвивают всё вокруг, словно хозяину лень их подрезать или обуздывать. Растительность не пощадила ни единого уголка здания — даже передняя дорожка обрамлена ежевичными плетьми, усыпанными пылающими алыми цветами и шипами длиной с палец. Они ползут по стенам, сплетаясь так густо, что местами каменная кладка полностью исчезает под ними. Казалось, они не просто карабкаются вверх — скорее душат этот замок.

Ужас обращает мои мышцы в воду, пока подмечаю все детали: неестественное свечение цветов, структуру здания, люминесцентность растений, тяжелое давление в воздухе, в котором теперь узнаю магию.

Я в Сциллари. Она пронесла меня сквозь Покров.

О, Боги.

Страх омывает тело. Боль оттеснена в пользу кое-чего похуже — слепой паники. Мысли сужаются до единственного пульсирующего императива: я должна выбраться отсюда.

— Лети обратно, — царапаю ее плечи, игнорируя агонию, раздирающую душу. — Мне всё равно, где ты меня бросишь, просто…

Она ставит меня на ноги с раздраженным вздохом.

— Конечно, Принцесса. Я тут же доставлю тебя обратно. А когда ты истечешь кровью где-нибудь над Азурийским морем, устрою трупу достойные проводы. Может, скажу трогательную надгробную речь о твоих выдающихся способностях принимать решения.

Истерика карабкается по горлу.

— Мое нахождение здесь незаконно…

— Я в курсе. А из-за кровопотери у тебя истерика, так что скажу проще. Ты дотащишь свою задницу до той двери, а когда говнюк с той стороны откроет, скажешь, что тебя послала Амара. Справишься?

— Но Соглашения…

— Ничего не будут значить, если ты сдохнешь, — она подталкивает меня вперед, а затем, взмахнув крыльями, взмывает в воздух. — Дверь. Стучишь. Амара послала, — бросает она через плечо. — Удачи.

Замерев, смотрю, как она сматывается и бросает меня здесь. Вот так просто, я одна, мысли вопят.

Нужно бежать так далеко, как смогу. Может, повезет, и конец наступит быстро, когда тело откажет.

Но какая-то упрямая часть меня, что продолжала держаться сквозь все те смерти на алтаре, шепчет: Не сейчас. Еще немного. Я умирала слишком много раз, чтобы сдаваться теперь. Теодора должна узнать, что я жива.

Хромаю сквозь деревья к башне, стискивая зубы от боли, пронзающей меня с каждым шагом. Продолжай двигаться. Шаг за шагом. Ежевика царапает, пока продираюсь сквозь кусты к парадной двери. На ней висит огромный дверной молоток в форме волчьей головы с разинутой в оскале пастью.

Рука дрожит, когда тянусь к нему. Светящиеся знаки вспыхивают перетекающими узорами по дереву, и дверь распахивается внутрь. Сквозь всепроникающий гул магии чудится запах пряностей и благовоний, щекочущих нос.

Переваливаюсь через порог. Свет ударяет в глаза, когда атриум вплывает в фокус. Здесь тоже повсюду розы. Ползут по стенам, вокруг колонн и оплетают лестницу. Эта дикая растительность контрастирует с показушной архитектурой. Высокие арочные окна не менее шести метров обрамляют весь зал, изгибаясь к сводчатому потолку, покрытому черной и золотой филигранью.