Не могу допустить, чтобы она была здесь, — достаточно близко, чтобы коснуться. Чтобы желать. Точно не во время Этерии.

Эмоция мелькает на лице Зефир, прежде чем она подавляет ее и заменяет маской прохладного профессионализма. Скупой кивок — и затем она исчезает.

Запах крови бьет в нос прежде, чем успеваю открыть глаза.

Бастьен здесь.

Скатываюсь с кровати и хватаю штаны с пола, едва не спотыкаясь, пока натягиваю их. Давление его силы покалывает на коже.

Бриони всё еще спит, ее серебристые волосы разметались по подушке. Простыня сползла до талии, открывая созвездие синяков, которые я нарисовал на ее теле.

Что-то сильно сжимается в груди, но заталкиваю эту эмоцию — чем бы она ни была — поглубже и запираю на замок. Брат почувствует слабость.

Воздух в саду теплый, когда выхожу наружу. Бастьен стоит среди маминых роз, кровь аляповато алеет в его белых как кость волосах и разбрызгана по резким чертам лица. Она капает с пальцев на почву. Угасающий небесно-голубой и розовый свет Этерии делает красное почти черным на бледной коже.

Я замираю в оцепенении под его взглядом. Глаза — две бездны обсидиана, пустые от любого узнавания. Так смотрит дикий зверь, сорвавшийся с цепи. Затем его сила напрягается, обширная и сокрушительная, и давит так, будто ее проталкивают прямиком в глотку.

Блядь. Алексиос спустил его с поводка и наслал на Этерию.

— Бас, — намеренно держу тон легким, будто не чувствую насилия, насыщающего воздух. Будто не замечаю безумия. — Вижу, ты неплохо проводишь время.

Ничего. Никакой реакции. Только этот мертвый, пустой взгляд.

— Внес некоторые коррективы, — его ответ лишен интонаций. Механический. — Восстановил равновесие.

Равновесие. От этого слово разит холодом. Когда гоновое безумие захватывает его так глубоко, всё превращается в уравнения. Кровавый долг к уплате. Красные чернила, которые нужно сбалансировать в учетных книгах, видимых лишь ему одному.

Он снова поворачивается к розам.

— Я сажал их с мамой. Ты знал?

— Нет, — осторожно говорю. Касаюсь ножа на поясе, готовый ко всему. Брат непредсказуем, когда он такой.

— Мы проводили здесь часы вместе, еще до твоего рождения, — его голос смягчается, звучит почти нормально. Снова похожий на моего брата. — Она показывала мне, как готовить почву, как глубоко сажать каждый куст. Каким из них нужно больше солнца. Она позволяла давать им имена. Эту назвал Ваша — в честь нашей бабушки, — он сминает розу в кулаке, кровь смешивается с лепестками. — Мне была всего сто десять лет, когда ты родился. Ты был крошечным, орущим комочком. Краснолицым. Извивающимся. Твои крылья еще даже не сформировались, просто бугорки на спине. Маленькие кулачки всё время молотили воздух, — он смотрит на меня. — Ты всегда был таким, блядь, громким, Эвандер. Возненавидел тебя в тот момент, когда мама положила тебя мне на руки.

Оставляю нож в покое и вместо этого начинаю втягивать свою силу. Бастьен не предается воспоминаниям. Никогда.

— Младенцы часто кричат, — сохраняю спокойствие. Контроль. — Такова их природа.

— Так мама и сказала. Она велела присматривать за тобой, потому что братья защищают друг друга. Поэтому я научил тебя летать. Помнишь?

В груди всё сжимается, когда вспоминаю нас двоих, парящих над Осбу, его усеянные звездами перья и мои золотые. Тогда он был моим братом, а не этим чужаком, носящим кожу Бастьена. Я бы сделал для него всё что угодно, пожертвовал бы всем, что у меня есть.

Как тогда, когда создал крылья из теней, даже если это едва не убило меня.

— Да, — тихо говорю я. — Помню.

— Ты был таким маленьким. Но быстрым и жаждал не отставать, — его большой палец обводит шип. — Я привык, что ты рядом и таскаешься за мной повсюду. Задаешь бесконечные вопросы. Поднимал тебя, когда ты падал. Научился любить тебя, — какая-то настоящая эмоция мелькает в этих черных глазах. — Настолько, насколько вообще способен любить что-либо. Поэтому не выношу, когда ты лжешь мне.

Не спрашиваю, что он имеет в виду или почему явился сюда после того, как десятилетиями избегал мою башню. Уже знаю.

Образ Бриони вспыхивает без предупреждения — ее волосы, разметавшиеся на моей подушке, тело, помеченное моими пальцами и зубами, такая мягкая и сонно-теплая в моей постели…

Заталкиваю воспоминания глубоко, но недостаточно быстро.

Бастьена склоняет голову набок.

— Ты сочишься эмоциями, они повсюду. Возбуждение. Собственничество. Досада…

— Это Этерия, — рявкаю в ответ. — Я тебе не головоломка, которую нужно решить, так что убери свой сующийся повсюду нос из моей головы. Не в настроении для ностальгии.

Я идиот, что так опустил защиту. Мог бы с тем же успехом послать Бастьену гравированное приглашение выпотрошить Бриони.

Его сила разворачивается, прощупывая мои щиты. Эти безжалостные глаза прикованы ко мне, пока он сокращает расстояние между нами.

Чудовище.

Не мой брат.

— Пока ты спаривался как животное, — говорит он, — я был в Вартене в поисках трупа Бриони Девалиант. И ее тела нигде нет.

Кровь стынет в жилах. Знаю этот острый фокус в его голосе. Он уцепился за запах предательства и не отпустит, пока не разорвет, чтобы посмотреть, как льется кровь.

Бастьен подступает ближе, пока мы не начинаем дышать одним воздухом.

— Поэтому я отследил ее тело до Сциллари. И единственный след, который смог уловить, — он глубоко, нарочито вдыхает, — здесь. С тобой. Поэтому спрошу один раз, и не лги мне. Почему ее запах на тебе, повсюду?

У меня есть лишь доля секунды, чтобы приготовиться, прежде чем его сила врезается в мои ментальные стены с такой мощью, что лязгают зубы. Он скребется в моем разуме, ища лазейку, уязвимость. Жадный до всех тайных мгновений, что я украл с ней. Мгновений, которых не могу позволить ему увидеть.

Ощущение ее в моих объятиях и вкус кожи на моем языке. Маленькие вздохи и вскрики, что она издает, когда я…

— Хватит!

Свет вырывается из меня яростным выплеском. Бастьен отшатывается назад, когда высвобождаю всё, что у меня есть. Крылья распахиваются, пламя взметается к ночному небу. Жар опаляет воздух. Его тени поднимаются навстречу, поглощая мой свет, пока пламя прожигает его силу. Почва трескается под нашими ногами. Атмосфера сгущается и сдавливает легкие, пока я призываю каждую частицу магии, до которой могу дотянуться, прежде чем невидимый ошейник Алексиоса перекрывает меня. Я на поводке, а Бастьен — нет, и если он решит убить Бриони во сне, не смогу его остановить.

— Вспомни, кому ты угрожаешь, — рычу я, крылья вспыхивают ярче. Жарче. Розы вокруг нас начинают увядать и дымиться. — Попробуй ворваться в мою голову снова, и я разорву тебя на части.

Вена пульсирует на виске Бастьена. Его лицо холодно как всегда, но глаза — в них тлеющий огонь. Что-то уродливое и дикое, чего не видел с войны.

— Она. Дышит? Она в башне нашей матери? Ты прятал ее всё это время?

Его тени тянутся и растут, пожирая всё, пока сад не исчезает. Пока звезды и свет Этерии над нами не пропадают, и не остается ничего, кроме бесконечной черноты и нас двоих, стоящих в ней.

Встречаю его взгляд, не дрогнув.

— Да, она жива. И знаешь что? Она мое задание, не твое.

Клинок в живот был бы милосерднее, чем это. Если он увидит хоть проблеск того, как она заползла мне под кожу…

Он уничтожит ее. Сегодня же ночью.

На нашем родном языке у нас было слово для этого чувства. Byargski. Грызущий ужас, когда то, чего ты хочешь больше всего, ускользает сквозь пальцы и ты бессилен это остановить. Пронизывающая до костей уверенность, что расплата надвигается, как лавина.

И прямо сейчас? Эта расплата носит лицо моего брата, и она жаждет крови.

— Поклянись, — произносит Бастьен. — Поклянись, что не поставил на нее Метку. Что не связан с ней душой.

— Не поставил, — не ложь. — Она ни хрена для меня не значит.