Еще один тихий звук срывается с ее губ — какой-то приглушенный, жаждущий. Молю звезды о терпении, а за неимением его — о достаточном равнодушии, чтобы унять твердеющий член.

Контролируй себя, жалкий уебок.

— Попробуй снова, — говорю ей, отступая. — Но на этот раз перестань столько думать. Позволь телу вспомнить, что оно хочет делать.

В Девалиант происходит перемена. Мышцы расслабляются, пальцы скользят по клинку в ласке — будто она изучает его, понимает. Брови сходятся в сосредоточении, когда она отводит руку назад. Нож покидает ладонь в идеальной дуге, и затем…

Тук.

Попала. В гребаный. Центр.

— Я сделала это! — она разворачивается ко мне, глаза сияют победой. — Ты видел? На самом деле…

Слова умирают, когда наши взгляды встречаются. Глаза падают на мой рот, и я знаю — знаю, — что она позволила бы мне поцеловать ее. Больше, чем позволила бы. Девалиант смотрит на меня так, будто готова впечатать меня в стену и взять то, что хочет.

Сделай это, — рычит чудовище во мне. — Возьми ее рот. Сделай своей.

Успокойся, блядь, — огрызается рациональная часть меня.

Не в силах остановить себя протягиваю руку и провожу костяшками по ее щеке.

— Ты хорошо справилась.

Мы стоим слишком близко. Достаточно, чтобы я чувствовал ее дыхание на своем лице, видел, как расширились зрачки. Всё, что мне нужно сделать, — наклониться на несколько дюймов…

Она моргает, будто выходя из транса, и отступает.

— Думаю, на сегодня, пожалуй, хватит. Можем продолжить завтра?

— Не смогу заниматься с тобой ближайшие несколько дней.

Брови Девалиант сходятся.

— Почему?

Запрокидываю голову, рассматривая небо и его темнеющие полосы бирюзы и фиалкового. Знакомое напряжение уже собирается, тело гармонизируется с магией в воздухе — зов мира.

— Ты когда-нибудь слышала об Этерии?

Складка углубляется.

— Нет. А должна?

— Это небесное событие, происходящее каждые сто лет или около того. Пересопряжение полярностей и энергий⁴¹, приносящее настоящее зрелище на небеса, — бросаю на нее взгляд, гадая, как она это воспримет. — Оно также запускает биологический императив⁴² в обитателях Сциллари. Особенно в самцах.

Краска заливает ее щеки.

— Вызывает гон⁴³? У всех?

— Только у непривязанных.

— И ты…

— Весьма непривязан, — дарю ей быструю улыбку. — Люди почти истребили популяцию Вечных во время войны, и это дестабилизировало магию. Сциллари с тех пор пытается компенсировать.

— Побуждая стремление к… — она взмахивает рукой, и румянец углубляется, — спариванию.

Я киваю.

— Двое сильных демисов могут создать будущего Вечного. Дело Мира — решать, достоин ли демис вознесения, чтобы заявить права на территорию. Сциллари нужно как минимум восемь Вечных, чтобы оставаться стабильной. Десять предпочтительнее.

— Полагаю, это звучит разумно, — Девалиант прочищает горло, медля. — Ты упомянул, что война создала неравновесие в ваших числах. Думала, только Вечные могут убивать Вечных. Как люди сумели убрать столько вас, что мир всё еще компенсирует столетия спустя?

Лед кристаллизуется в венах.

Она не знает. Разумеется, не знает. Они вычистили историю добела, рисовали себя жертвами, пока пожирали нашу плоть и силу, пока подвешивали нас и разрезали на части и…

Запираю это, не давая ей ничего, кроме плоского взгляда, который оттачивал столетиями.

— Ты полна вопросов сегодня.

Она распознает минное поле и отступает. Умная девочка.

— Что насчет Амары?

Взвешиваю слова.

— Амара связана душой. Она почувствует притяжение своего Избранного и сделает всё возможное, чтобы избежать его. Он был недостоин ее.

— Ее Избранного? Кто?

— Совать нос в чужие романтические дела грубо, Девалиант. Разве тебе никто этого не говорил?

— Однажды или дважды, — произносит она с кривой усмешкой на губах.

— Что ж, если бы Амара хотела, чтобы ты знала подробности ее любовной жизни, она бы рассказала тебе. А пока уберусь куда-нибудь, где с меньшей вероятностью, — трахну тебя до беспамятства на каждой поверхности в этой башне, — буду мешать тебе.

— Ах. Ну что ж, тогда, — Девалиант отвешивает глумливый полупоклон, — надеюсь, ты останешься с целым членом.

— Твоя забота о моем члене должным образом отмечена и оценена.

Собираюсь укусить ее. Оставить отметины…

— Волк, — голос Девалиант прорезает туман похоти. — Есть кое-что еще. То имя, которое вы с Амарой упоминали раньше, — Росин. Кажется, видела его раньше.

Я замираю.

— Где?

— В Хеллевиге, — она резко трясет головой. — Но не могу вспомнить контекст. Когда пытаюсь, похоже на то, как пробираться сквозь туман. Разум просто уходит…

— К Дуэхавну, — заканчиваю, в точности зная, как травма запирает воспоминания под замок.

Она вздрагивает.

— Верно.

Последняя защита разума — возводить стены вокруг худших моментов, удерживая их там, где они не могут причинить большего урона. Но эти стены не разбирают. Они забирают всё — хорошее и плохое, — и хоронят это.

— Знаешь, где Амара нашла меня? — вопрос выходит осторожным, будто она готовится к удару.

— Да.

Девалиант выдыхает, и это звучит как капитуляция.

— Отнеси меня туда.

Нет. Каждый инстинкт вопит против. Везти ее обратно туда, где она почти умерла, где кто-то пытался убить ее, — напрашиваться на то, чтобы она сломалась. Оно того не стоит. Даже если это могло бы дать нужные ответы.

— Послушай меня, — ловлю ее подбородок в нежный захват, запрокидывая лицо к своему. — Ты не обязана возвращаться. Не сейчас. Только, когда будешь готова.

Медленно, так медленно она поднимает глаза к моим.

— Мне нужно увидеть это.

Будь я проклят. Когда она смотрит на меня так, я бессилен отказать ей.

— Хорошо, — бормочу, раскрывая объятия. — Иди сюда.

Она шагает в мои объятия без колебаний. Это застает меня врасплох — ее доверие, то, как она приникает ко мне так легко.

Распахиваю крылья и прижимаю Девалиант к себе, взмывая в небо.

Ветер на Дуэхавне жалит щеки, пока смотрю на хребет. Зазубренные пики связаны воедино прядями тумана, пронизанного отвесными, головокружительными обрывами. Наверху нет ничего зеленого. Ни деревьев, ни цветов, ни травы. Только суровые бурые и аспидно-серые скалы да переплетающиеся цвета Покрова, мерцающие в небе.

Дух захватывает — в жестоком, беспощадном смысле.

Пробираюсь по неровной земле, сланцевая крошка разлетается под сапогами. Это место не изменилось. Всё тот же дикий, безжалостный ландшафт, что поглотил мои крики. Что врезался в спину, пока вырывалась из хватки Идриса, и принял в землю кровь, когда клинок погрузился в плоть.

Интересно, не осталась ли какая-то часть меня здесь — разлитая по камням. Памятник Якорю. Женщине, которой я была.

Воспоминание пронзает — внезапное и яростное. Как я боролась с дядей, как он вонзал нож, как смотрела в небо, умирая.

Ты в порядке. Контролируешь себя. Это всего лишь место, оно не может ранить.

Один шаг. Второй. Заставляю себя идти к краю. Мир кренится, голова кружится, когда заглядываю за обрыв.

— Осторожнее. Падать далеко.

Цепляюсь взглядом за далекий горизонт, не доверяя себе посмотреть на Волка.

— Забвение манит, когда внутри головы становится слишком громко.

Гравий хрустит — Волк сокращает расстояние между нами, подступая сзади, достаточно близко, чтобы коснуться.

— Где ты сейчас? — спрашивает он так тихо, что голос почти теряется в ветре. — Внутри, в голове.

— Там, где тебе быть не захочется. Некрасивое место.

— Мне не привыкать к уродству.

Из горла вырывается горький смех.

— Это просьба устроить хороший, долгий осмотр моих шрамов и посмотреть, как я корчусь?