Вот. Теперь он знает, что видела их в саду. Что слышала всё, что она сказала. Ты поцеловал ее после того, как я ушла? Вы договорились о встрече? Ты хочешь ее? Ты хоть когда-нибудь захотел бы меня?

Задерживаю дыхание, ожидая.

— Я буду один, — произносит тихо.

Мягкий щелчок двери подобен грому в тишине, которую он оставляет после себя.

— Не видела, чтобы ты так восторженно глотала землю с самого первого дня, — произносит Амара с усмешкой, вращая клинок.

Я снова на земле. Сегодняшний день стал впечатляющим испытанием упорства — в смысле, унизительного трехчасового избиения, устроенного Амарой. Кажется, мне не удалось нанести ни единого удара.

Рычание подступает к зубам.

— Не надорвись от комплиментов. Не хватало еще, чтобы потянула что-нибудь.

Она фыркает и качает головой.

— Может, просто… возьмешь минутку. Соберешь растерзанные ошметки своей гордости.

Опрокидываюсь обратно в траву — слишком выжата, чтобы придумать достойный ответ. Веки закрываются, лицо Волка всплывает на поверхность сознания, как всегда, когда вокруг слишком тихо. Мне любопытно, где он сейчас. Устроил ли последнюю бойню в Вартене перед тем, как гон ударит в полную силу, или заперся где-то, готовясь к натиску.

Я буду один, — сказал он, и эти слова не перестают повторяться у меня в голове с тех пор, как Волк вышел и закрыл за собой дверь.

— Ну так что? Есть что-то, о чем хочешь поговорить? — спрашивает Амара. Потому что, естественно, она не может дать и секунды передышки.

Желанию плевать на «должен» и «не должен». Мы хотим то, что хотим, даже когда знаем, что это уничтожит нас.

Что-то сильно сжимается в груди. Заталкиваю воспоминание поглубже и сковываю цепями там, где оно не может ранить меня.

— Понятия не имею, о чем ты, — говорю, прикидываясь дурочкой.

— Ага. Ну, ты вчера во время тренировки строила щенячьи глазки высокому, темному и мудаковатому типу, — она для выразительности наставляет на меня кинжал.

Отбиваю оружие в сторону.

— Не строила я никаких щенячьих глазок.

— Прошу тебя. Ты вся поплыла и сделала такое глупое лицо, когда он бросил тебе тот жалкий огрызок комплимента. Классический щеночек.

Жар ползет вверх по щекам.

— Мы закончили с допросной частью сегодняшнего избиения? Давай перейдем к чему-то более продуктивному. Например, к тому, как я раз за разом бью тебя по лицу.

Амара просто смеется.

— Умоляю. С тем, как ты двигаешься сейчас? Будешь в могиле раньше, чем я сегодня улечу.

Погоди. Что? Я приподнимаюсь на локтях.

— Ты куда-то улетаешь?

— В Целестис. Фестиваль Этерии — единственное время, когда могу затеряться в толпе, и Алексиос не вынюхает меня.

Зачем Алексиосу искать тебя? — едва не спрашиваю, но вместо этого проблеск воспоминания пытается пробиться на поверхность — потрескавшиеся кожаные переплеты, страницы с золотым обрезом, прекрасные иллюстрации места в облаках. Стопки запретных книг в отцовском кабинете, которые мне нельзя было трогать, но которые всё равно проглатывала, голодная до проблеска мира за нашими границами.

— Целестис — это… город? — спрашиваю, в погоне за этим обрывком воспоминания — за сводящим с ума чувством, что почти ухватила его.

— Ага. Представь одну большую общегородскую оргию, только с отличным вином и лучшей едой, — Амара смотрит, как я закусываю губу в раздумьях. — Слышу, как ты чересчур громко думаешь. Выкладывай, Девалиант.

— То имя, которое Волк упомянул вчера, — говорю я. — Росин. Оно кажется знакомым, и, думаю… — трясу головой, напрягаясь, чтобы вспомнить подробности, — могу поклясться, что видела его в одной из книг отца, когда была маленькой. Что-то о Росин и Целестисе. Если бы могла увидеть его, я, возможно, сумела бы узнать что-то по иллюстрациям…

— Совершенно исключено, — она указывает на меня резкими движениями. — Эндорфины от взбучки перетряхнули тебе мозги? Одного взгляда на эту опалесцирующую кожу хватит, чтобы всякий понял, что ты — Девалиант. Взять тебя туда — всё равно что болтать куском мяса перед сворой голодных собак.

Мне претит сравнение с куском мяса, но я уступаю.

— На фестивале приняты маскарады? Вуали, костюмы, такого рода вещи? Для тех, кто хочет анонимности?

Она выпускает раздраженный выдох.

— Конечно, некоторые демисы закрывают лица. Но любой самец с работающим носом опознает в тебе смертную, едва приблизившись на размах крыла. Неважно, насколько хорош костюм.

— Тогда используй свой запах, чтобы замаскировать мой, — говорю, осененная идеей. — Разве все не будут слишком заняты, глядя в небо, чтобы заметить меня?

— Суть совершенно не в этом, — Амара проводит ладонью по лицу.

И я знаю, что она права. Глупо даже думать о том, чтобы покинуть башню Волка и отправиться в город, полный демисов, которые, скорее всего, будут чересчур рады разорвать меня на части. Но я не могу перестать думать о вчерашнем — о мрачном изгибе губ Волка, о тихой настойчивости в его голосе.

Я охотился на крыс в Вартене. На тех, что торгуют частями на черном рынке.

«Росин» не припоминаю, но многое вырезала из памяти, после. Некоторые вещи не стоят того, чтобы их помнить.

Не знаю, что всё это значит, но от ответа Амары в животе поселилось что-то холодное. Слова снова и снова отдавались эхом в мыслях — потому что она и Волк разделяют тайну, на которую у меня нет права.

— Можно спросить кое-что? — говорю я.

— Почему бы и нет, — она потирает лоб со вздохом, — раз уж мы перебрасываемся нелепыми идеями.

— Волк упомянул части с черного рынка вчера. Во время вашего разговора, — она поднимает взгляд, а выражение ее лица леденеет, так что я быстро добавляю: — Росин — что бы это ни значило — важно для вас обоих?

Долгий миг она просто глядит на меня, крепко обхватив себя за локти, будто отгораживаясь от воспоминания. Поднимается ветерок, гоняя листья по каменным плитам.

Затем она моргает.

— Да, — произносит она хрипло. — Очень.

В этом ответе сквозят старые, не зажившие раны — воспоминания, что зарываются глубоко в душу. Как гниль. Как Пустота. Если хоть чем-то могу помочь ей облегчить даже крупицу боли, я это сделаю. Обязана Амаре хотя бы этим.

— Тогда позволь помочь. Я буду следовать за тобой. Никакого риска, обещаю.

— Угх, ладно, — произносит она, запуская пальцы в волосы. — Пойдем, посмотрим, вдруг что-то там расшевелит твою память, и тут же уйдем. Немедленно. Хочу, чтобы мы убрались оттуда до того, как самцы настолько погрузятся в гон, что будут готовы трахнуть дыру в сучке.

Я морщу нос от возникшей в голове картины.

— Поняла.

Амара резко кивает и расправляет крылья.

— Раздобуду нам какую-нибудь одежду. Приведи себя в более-менее презентабельный вид и жди в своих покоях.

— Ты же это не серьезно?

Платье, одолженное Амарой, — немногим больше стратегически размещенные куски ткани, держащейся на одном добром слове. Мягкий голубой шелк расшит золотыми и серебряными нитями, а вырез ныряет далеко за тень меж грудей, обнажая живот. Спина остается совершенно открытой, а по бокам — разрезы до самых бедер. Одно неверное движение — и все, кто находится поблизости познакомятся с теми частями моего тела, которым нечего делать на открытом воздухе. Тонкие цепочки, перекрещивающиеся на груди и плечах, призваны удерживать всё это на месте, но меня начинают одолевать сомнения. Эта штука — скорее ювелирное украшение, чем платье.

— Совершенно серьезно, — Амара не отрывает взгляда от того, чем занята: скорчившись у моих ног, она выводит замысловатые завитки и линии по моей руке пером с металлической краской. Она занимается этим почти час, покрывая каждый открытый дюйм моей кожи, а это, в сущности, вся я. — Никакого Целестиса без платья. Соглашайся или отказывайся.