Поднимаюсь на ноги и пробираюсь между статуй, стараясь не смотреть на их лица. Стараясь не думать о застывших в камне возлюбленных и сломанных конечностях. Последствия войны? Или кто-то… сделал это нарочно?

Прекрати. Стоять на месте значит думать, а думать значит вспоминать, что быть здесь — чистое безумие.

Окна отбрасывают отражение, пока прохожу мимо, но игнорирую свой искаженный образ и замечаю проем, где оконная ставня свисает на ржавых петлях.

Вот оно. Это мой путь внутрь.

Просовываю пальцы в маленький проем. Ослабленное дерево протестует, затем поддается с мягким треском, который в этой сверхъестественной тишине всё равно что громовой раскат. Жду, но в ответ — лишь тишина.

Мои руки дрожат, пока расширяю проем достаточно, чтобы протиснуться. Покои за ним темные и пустые, но готова поклясться, что чувствую на себе чей-то взгляд. Выжидающий.

Уже слишком поздно поворачивать назад.

Вдох, выдох. Взять то, за чем пришла, и убираться.

Захожу в комнату. Воздух давит, густой от запаха плесени и тлена. Желудок скручивает. Дышу через рот и жду, пока глаза привыкнут. Здесь почти ничего нет — полка, цепляющаяся за одну заплесневелую стену, со старыми книгами, рассыпавшимися на полу, безделушки, собирающие пыль на нескольких столах, телескоп у окна. Но это доказательство того, что кто-то прежде был здесь, посылает холодок тревоги сквозь мой живот. Они смотрели на звезды. Читали книги и ходили по мостам и, вероятно, никогда не представляли, что всё разрушится.

Письменный стол манит меня.

Россыпь карт выглядывает из грязи, они устарели на сотни лет, но я узнаю эти границы где угодно — хребет Дуэхавн, рассекающий миры. Две стороны одной монеты.

Дыхание перехватывает, когда замечаю знак, обозначающий Хеллевиг, — вырезанный так глубоко, что почти прокалывает пергамент. Почти вижу Темного Короля, склоненного над этими картами, планирующего уничтожение моей семьи.

Ощущение взгляда, сверлящего мою спину, обостряется.

Разворачиваюсь и тянусь к ножу, но там лишь тьма. Тени, извивающиеся в пустоте. Занавески шевелятся, но это лишь сквозняк из разбитого окна.

Иди, Бриони. Сейчас же.

Осторожно открываю дверь. Пространство между моих лопаток снова покалывает.

Пальцы скользят по стене, пока двигаюсь, спеша мимо десятков затененных дверей. Это напоминает склеп под храмом Хеллевига — та же тяжесть, от которой хочется задержать дыхание. Которая заставляет чувствовать себя нарушителем. Воздух здесь такой же голодный и острый, словно приоткрытая пасть зверя, готовая сомкнуться на мне.

Считаю двери, проходя мимо. Семь. Восемь. Девять. Мои ногти впиваются в ладони, рубашка липнет к спине от пота.

Хватит думать. Двигайся.

Огибаю угол, и…

Дыхание сбивается при виде огромного зала с парящими колоннами и сводчатым стеклянным окулусом⁴⁸.

Даже задохнувшийся в пыли, лишенный света, остов былого величия этой комнаты. Каждый дюйм бледной каменной кладки вырезан искусной филигранью, — здесь больше статуй богинь, стоящих царственно с расправленными крыльями, вырезанных из темного камня. Плющ ползет вверх по стенам и вокруг лестницы.

Взгляд прочесывает заброшенный зал и падает на стол у дальней стены с осыпающимися свитками и древними гроссбухами. Прямо там стоит маленький сундук — ровно такой, как описывал Алексиос.

Спотыкаясь, бреду к нему. Какая-то последняя нить инстинкта выживания вопит предупреждение: «Слишком легко, слишком легко, это слишком, блядь, легко». Но надежда — жестокий хозяин. Она заглушает сомнения, в тот самый миг, когда хватаю маленький сундук и прижимаю его к груди.

А затем рука смыкается на моем запястье, кольца поблескивают на пальцах. Голос скрежещет в ухо, холодный, как могила:

— Не потерплю смертных на своей территории.

Меня рывком разворачивают, и я забываю, как дышать.

Узнала бы Темного Короля где угодно. Пусть его и не рисуют на храмовых фресках, как Эвандера, но рассказов было достаточно, чтобы понять: этот бог столь же сокрушительно прекрасен, как и все остальные.

Он ослепителен той смертоносной красотой, что кричит об опасности. Волосы цвета индиго обрамляют поразительные черты: серые, как штормовое небо, глаза в расплавленно-золотом ободке, высокие скулы, прямой нос, квадратная челюсть. Когда он наклоняет голову, свет играет на изящных серебряных проколах, поднимающихся по уху. Тело так же мускулисто, как у прочих Вечных, но с гибкими линиями танцора, а не воина. Массивные крылья распахнуты широко, темно-синие перья усыпаны золотыми крапинами, словно звездный свет на фоне сгущающихся сумерек.

— Девалиант. Эту блядскую кожу я узнал бы где угодно, — медленная, порочная усмешка изгибает его губы. — Умираю от любопытства: с чего ты решила, что вторгнуться на мою территорию — удачная мысль? Большинство людей предпочитает, чтобы их внутренние органы оставались, ну, знаешь ли, внутри.

— Я здесь за сундуком, — заставляю себя встретить его взгляд. — И только.

— За сундуком? — взгляд падает на шкатулку, зажатую в моих руках, и в глазах вспыхивает понимание. — Только не говори, что Алексиос зашвырнул твою хрупкую человеческую задницу в мои земли ради этого. Хотя, полагаю, подвесить расходного смертного перед носом бога смерти — вполне в его стиле. Классический ход Бури.

— Он нужен мне, — говорю, борясь с желанием отступить назад. — Для моего Избранного.

Низкое, задумчивое гудение. Затем Бог наклоняется ближе, вторгаясь в мое пространство. Едва не взвизгиваю, когда он проводит носом по коже и обнюхивает меня.

— Вот в чем дело, — бормочет Бог над моим грохочущим пульсом. — Когда кто-то начинает разбрасываться словами вроде «Избранный», обычно существует магическая подпись, объявляющая миру, с душой какого жалкого ублюдка ты связалась, — еще один глубокий вдох. — Но ты? Абсолютно пустая. Ничего. Ни метки. Ни связи.

Вздрагиваю от напоминания о том, что Алексиос отнял у меня. Место, где раньше была наша связь, ноет, как если бы давила на синяк, который никак не заживет.

— Так что теперь ты расскажешь мне, что Принцесса Крови делает на моей территории, — его голос понижается, мягкий и смертоносный. — Потому что мои демисы пропадают уже несколько месяцев, а когда Девалиант является без приглашения, это называется «подозрительное совпадение».

Ну конечно. Меня зашвырнули в самый центр дипломатического кризиса — в довесок ко всему остальному. Вот чем объясняются патрули снаружи и усиленная охрана. Он думает, что я связана с пропавшими людьми. И Алексиос знал, в точности, во что втравил меня, — манипулятивный ублюдок.

— Не имею никакого отношения к Вашим пропавшим, — говорю, поднимая руки. — Я здесь только за сундуком.

— Попробуй еще раз, — он выбивает добычу у меня из рук, и сундук с грохотом летит на пол, пальцы смыкаются на моем предплечье. — Ты меня не убедила.

Магия потрескивает в воздухе, рукав моего плаща истлевает под его хваткой. Рваный вздох срывается с губ, когда гниль расползается по обнаженной коже.

— Раз. Смертельное касание вступает в силу. Больно, да?

— Прекрати, прекрати, прекрати. Подожди, — пытаюсь вырваться, но он лишь держит меня крепче. Кончики моих пальцев сморщиваются и скручиваются, пожираемые ползучим распадом.

О боги, о боги, о боги…

— Два. Некроз — поистине захватывающий процесс. Сначала останавливается кровоток. Затем ткани начинают отмирать. А после…

— Ладно, — сдавленный всхлип-икота вырывается из груди. — Ладно, просто…

— Принцесса, советую найти слова получше, или позволю гнили перекинуться на что-нибудь жизненно важное.

Да пошел ты.

Моя свободная рука смыкается на рукояти кинжала у пояса. Вырываю клинок и полосую по его ладони. Удивление мелькает на лице божества, хватка ослабевает на долю секунды — ровно настолько, насколько нужно.