Я нахожу Бриони в саду.

Белые с золотом перья ловят солнечные лучи, пока она расчищает мертвые розы. Даже спустя несколько дней я всё еще не привык к ее преображению — к доказательству того, что она моя. Кожа теперь светится иначе — мягче, ярче. Прежний Девалиантовский блеск исчез, сменившись сиянием дробленого алмаза, присущим полубогине.

Она напевает, двигаясь меж кустов. До долгих полетов ей еще далеко, но крылья больше не волочатся по земле. Моя девочка учится.

Подавляю стон, когда она опускается на колени. На ней моя рубашка, оставляющая длинные ноги обнаженными, пока она поворачивается, чтобы бросить увядшую лозу в корзину. Мне нравится видеть ее в моей одежде. Это безмолвное заявление — она занята.

Эта женщина — моя.

Наша связь пульсирует. Она изменилась после ее смерти — стала глубже теперь, когда у Бриони есть собственная сила, чтобы Избрать меня в ответ. Восьмиконечная звезда на груди пульсирует в ответ на ее близость, на то, как ее магия тянется к моей, сплетаясь воедино в том пространстве, где встречаются наши души.

Напряжение уходит из ее плеч.

— Ты снова это делаешь, — произносит она, не оборачиваясь.

— Что делаю?

— Нависаешь, — она бросает на меня взгляд сквозь волну серебристых волос. — Подкрадываешься.

Посылаю ей усмешку.

— Сладкая, ты наклоняешься в одной моей рубашке, разумеется буду смотреть. Я всего лишь мужчина.

Сокращаю расстояние между нами. Ладони ложатся на ее бедра, дыхание перехватывает, когда прижимаюсь губами к изгибу ее шеи.

Мои руки скользят к тому месту, где ее крылья соединяются с мышцами спины. Провожу пальцами сквозь шелковые перья, и она тает в моих руках со стоном, голова клонится в сторону. Безжалостно пользуюсь этим и прокладываю дорожку из поцелуев вдоль ее горла.

Глажу ее крылья. В прикосновениях к ней есть своя особая интимность, правильность. Это чувствуется… сакральным. Благоговейным. Дар, который, как я думал, мы никогда не сможем разделить.

— Ты уже лучше контролируешь их, — говорю ей. — Больше не теряешь равновесие. И волочение уже не такое заметное.

Она фыркает.

— Вчера я разбила три вазы в атриуме.

Из груди вырывается смех.

— Ты справишься. Мы натренируем тебя, разовьем координацию, — провожу зубами по ее пульсу и чувствую, как тело пробирает дрожь. Она пахнет раздавленными лепестками роз и весенним дождем, — чем-то диким и моим. — Ты оставила меня одного в той большой кровати. Ради садоводства.

— Это ты — причина, по которой мои розы мертвы. Ты должен мне помогать.

— Ты ведь знаешь, что тебе больше не нужно убирать розы руками? Ты могла бы убрать их магией.

— То, что я полубогиня, не значит, что хочу, чтобы магия решала всё, — она прижимается ко мне. — Четыре дня, Волк. Ты продержал меня в той постели четыре дня подряд.

— А план был — семь дней заставлять тебя кричать мое имя, прежде чем должен буду делить тебя с остальным миром. Ты нарушила мое расписание, врагиня, — подношу ее запястье к губам и провожу по светящейся звезде. — Хочешь о чем-то поговорить?

На мгновение слышен лишь шепот листвы над головой да утренний хор птиц.

Затем:

— Я скучаю по сестре.

Ах. Вот оно.

— Знаю, прошла всего неделя. Но после всего, что случилось в Хеллевиге… — Бриони тяжело сглатывает. — Мне невыносимо думать, что она там одна.

— С ней Элиас, — говорю я. — Один из лучших воинов Алексиоса. А через несколько дней туда прибудет Бастьен — в рамках ротации⁵⁰. Они обеспечат ее безопасность.

Ее взгляд мог бы расплавить сталь.

— Ну да. Потому что именно это нужно каждой женщине, когда она разбирается с политическим дерьмом и покушениями, — Бастьен «да я скорее подожгу себя, чем улыбнусь» и какой-то случайный демис-стражник вместо сестры.

Я морщусь. Ладно, да. Принято к сведению.

— Отвезу тебя к ней. Но мне нужно будет кое-что уладить с Алексиосом. Он контролирует Покров, а теперь, когда я больше не его Исполнитель, перемещение между мирами — не такая простая вещь.

Ее крылья поникают.

— О.

— Эй, — приподнимаю ее подбородок. — Я это устрою.

Ее лицо смягчается, тепло затапливает нашу связь — то успокаивающее ощущение встречи наших душ вниз по тетиве, словно сплетающихся корней деревьев. За нашу вечность вместе эти корни разойдутся, разрастутся, уйдут вглубь.

— Ты бы разорвал мир на части, если бы я попросила, правда? — спрашивает она меня.

Миллион раз, — думаю, но не произношу. Она знает. Должна знать.

Вместо этого с губ срывается низкое, хриплое:

— Проверь меня и узнаешь.

Притягиваю ее крепче и наслаждаюсь тем, как дыхание становится чуть более рваным. Затем ловлю ее губы своими — сначала осторожно, исследуя. Занимаюсь этим уже несколько дней — позволяю себе пробовать ее на вкус, целовать так, будто узнаю заново. Но затем она подается ко мне настойчивее. Безмолвное требование.

И я припечатываю свой рот к ее рту, целуя медленно и глубоко. Такой поцелуй, что говорит: моя, твой, и навсегда. Ее губы приоткрываются со вздохом, и я смакую эту сладость — всё ее существо.

— Я хочу тебя, — говорю, когда мы отрываемся друг от друга. — Скажи, что могу взять тебя прямо сейчас. Скажи, что под этой рубашкой на тебе нет белья.

— Нет, — едва слышнее вздоха. — Совсем ничего.

Блядь.

Красная дымка застилает зрение. Ладони скользят вниз, к задней стороне ее бедер, поднимаю ее, прижимая к стене башни. Одной рукой держу ее за зад, удерживая на месте, а второй расстегиваю пуговицы одолженной у меня рубашки.

— Пятидневный запрет на садоводство, — говорю ей.

— Это кажется чрезмер…

Слова обрываются стоном, когда смыкаю губы вокруг соска.

— Ты оставила мою постель пустой, — подчеркиваю слова резким укусом. — У действий. Есть. Последствия.

Я не тороплюсь. Губы чертят горящий след по горлу, через ключицы, меж грудей. Пока Бриони не начинает издавать те тихие, нетерпеливые звуки, что сводят меня с ума. Потребность пульсирует меж нами, нарастая с каждым прикосновением. Петля обратной связи из желания, и еще, и пожалуйста.

Бриони расстегивает мои брюки и обхватывает член. Мои бедра толкаются в ее кулак, преследуя еще больше совершенного трения.

— Продолжишь в том же духе, — выдавливаю я сквозь зубы, — и всё закончится до неприличия быстро.

— Тогда поторопись и трахни меня.

С грубым смехом приставляю себя к ее киске и проталкиваюсь внутрь, смакуя тесноту, жар, то, как ее тело уступает моему. Голова Бриони с глухим стуком откидывается к стене, губы приоткрываются.

— Врагиня, ты такая… — замолкаю и зарываю свой стон в изгибе ее шеи. Она ощущается как завершение. Как всё, что я когда-либо хотел.

Начинаю двигаться. Медленное, глубокое трение, от которого наши бедра встречаются на каждом нисходящем толчке. Отказываюсь торопиться. Мне никогда не надоест видеть, как ее рот приоткрывается на вздохе, пока трахаю ее. Как ее зубы прикусывают нижнюю губу. Как стекленеют глаза, пока она смотрит на меня. Бедра двигаются навстречу моим, приподнимаясь с каждым толчком.

Я был осторожен с ней эти последние дни. Так внимателен к ограничениям тела после преображения. Но у моей королевы другие идеи. Бедра сжимаются вокруг моей талии, используя новую силу, чтобы заставить меня двигаться быстрее, жестче.

— Хватит обращаться со мной как с хрупкой вещью, — задыхается она.

Если она хочет быть погубленной — я могу это устроить.

Вклиниваю ладонь меж ее крыльев и обхватываю затылок, рывком притягивая к жесткому поцелую. Затем вбиваюсь, вгоняя себя в ее жар. Наша связь затапливается ощущением — удовольствием, окаймленным сладкой болью, пока даю ей то, что она хочет. То, что нам обоим нужно. Она отвечает мне толчок за толчком, ладони судорожно скребут по плечам и крыльям — по любой части меня, до которой Бриони может дотянуться.