— Р-рынок. Шелковая улица, под старой кожевней в Хеллевиге, — он всхлипывает. — Это всё, что знаю, клянусь. Прошу…

— Тс-с, тс-с, тс-с, — прижимаю палец к его губам. — Это было не так уж трудно, верно? Но осталось еще одно дельце.

Мысленно тянусь к ментальной привязи, что соединяет меня с Алексиосом, — мерцанию на границах сознания. Стоит слегка дернуть за нее, как его внимание переключается на меня.

В чем дело, Волк?

Мне нужно, чтобы ты сжег две Метки, — передаю я.

Зачем?

Алексиос сделает это без колебаний, но ему нравится напоминать, что, при всем моем могуществе, цепь держит он.

Потому что эти больные уроды торгуют частями Вечных. У них перья Бастьена.

Его молчание обладает сокрушительной тяжестью. Давление в черепе нарастает, когда его сила сгущается — темная и плотная, как сингулярность.

Покажи.

Моя воля растворяется в его. Я оказываюсь абсолютно беспомощен, когда он прокладывает путь внутрь, отнимая мое зрение и затопляя чувства своим присутствием. Алексиос ощущает тело аптекаря, прижатое к стене. Видит покупателя, съежившегося у двери. Он поворачивает нас к столу со снадобьями, где покоятся четыре пера, каждое — убийственный приговор всему, что он построил и ради чего проливал кровь.

Уничтожь их. Сделай это медленно. Пусть будет больно.

С наслаждением, — отвечаю я.

Вздергиваю запястье аптекаря и смотрю, как прорезь перечеркивает Метку. И глаз в центре треугольника смыкается.

— Нет, — скулит аптекарь, рыдая. — Нет…

Я снова заставляю его умолкнуть.

— Тихо. Пора вернуться к нашей беседе о знакомстве с силой Вечного. Оставить тебя разочарованным было бы… обидно, — провожу большим пальцем по его горлу. — Мало кто из людей знает, что мы можем делать с этими прелестными перьями на наших крыльях, когда становимся Вечными. Показать?

Его глаза округляются от ужаса.

— Прошу, я…

Разворачиваю крылья резким щелчком, и заточенная кромка маховых перьев разрубает его плечо до самой кости. Быстро и чисто, как скальпель.

Отсеченная рука аптекаря падает на пол с глухим стуком. Он захлебывается бульканьем, уставившись на кровоточащий обрубок в немом шоке.

— Теперь не так забавно, верно? — спрашиваю мягко. — Когда тебя потрошат на запчасти?

Не спеша расчленяю его.

Крики аптекаря разносятся вокруг, но я не позволяю мужчине умереть. Он прочувствует всё — каждый надрез, отделяющий кожу от мышц, мышцы от костей. Вырезаю свою ярость на его теле и рисую знаки кровью. Превращая его убийство в искусство. Каждая рана рассказывает историю о том, как он умирал, почему заслужил это и что привело Волка Астерии в дрянную лавчонку в Вальчеке. Я ломаю его так жестоко, что к концу он рыдает по мамочке, как гребаный младенец.

Когда хныканье мужчины стихает до беззвучных конвульсий, я наконец приканчиваю его. Моя магия разжимается, и его голова скатывается с плеч.

Почти разочаровывает.

Взгляд устремляется к покупателю, всё еще удерживаемому магической силой. Его дыхание вырывается из груди с рваными рывками и паническими всхлипами.

— И вот, ты остался один, — говорю с усмешкой. — Хочешь рассказать о тех доках, что упомянул ранее?

С этим я не играю в потроха. Но добиваюсь, чтобы он запел, и мужчина лепечет про доки в Вальчеке, принимающие поставки, но не знает откуда, не знает поставщиков — только куда идти, когда нужна доза. Так что мучаю его еще немного, чтобы убедиться в честности. К тому времени как мое пламя начинает сжигать его легкие, он уже скулит, что больше ничего не знает, и это знак — наконец прикончить ублюдка. Он сгорает изнутри в огне моей карающей силы, кожа плавится, кости чернеют. Его крики еще долго звенят эхом после того, как легкие осыпаются пеплом.

Когда всё кончено, кровь капает с моих крыльев и собирается лужицей у ног. Что-то во мне успокаивается. Затихает. Хочу запечатлеть это в костях как топливо для будущих охот. Для всех смертей, что дарую клятвопреступникам, плототорговцам, каждому покупателю, выкладывающему аурелии за части богов, чтобы поглощать нас, словно скот.

Подбираю перья Бастьена и убираю их в доспех, чтобы сжечь позже. Здесь еще есть кое-что, что нужно сделать.

Закрываю глаза и собираю магию, позволяя ей расти, пока кожа не начинает нагреваться. А затем высвобождаю испепеляющей волной, что обрушивается на комнату.

Когда открываю глаза, в лавке не осталось ничего, кроме парящих пылинок пепла и потрескивания раскаленного камня. Выхожу в ожидающую ночь. Булыжники дымятся позади, лужи вскипают паром. Прохожие шарахаются с пути.

Хорошо. Пусть помнят, что случается с плототорговцами в этом городе.

Голос Алексиоса вкрадывается в мысли, холодный, как клинок.

Если закончил играть с едой, ты нужен мне во дворце. Есть еще одно горло, которое тебе предстоит перерезать.

Ничто не сравнится с первым полетом после зачистки. Осознание хорошо исполненной работы слаще ихорного вина. Слаще секса.

Ну, иногда. Смотря какая работа, смотря какой трах.

Впереди мерцает Покров — вуаль звездного света над зазубренными пиками хребта Дуэхавн. Рассекаю ее, магия искрит по коже, когда охранные чары вспыхивают и узнают меня. Реальность раскалывается, Вартена рассыпается, и на мгновение я оказываюсь нигде, подвешенный в ужасающей пустоте, и вдруг…

Мир сшивается обратно.

Внизу простираются леса Сциллари, пронзенные руинами старых владений, что выпирают сквозь густой полог. Деревья прорастают сквозь осыпающиеся тронные залы, башни пойманы в тиски лиан, а древние чертоги давно мертвых Вечных стоят пустые и полуразрушенные. Природа терпелива. Неважно, сколь грандиозны твои угодья, — дай ей время, и она обратит монументы в щебень.

Реки звездного света змеятся сквозь долины Астерии, владений Алексиоса. А дальше, за ними, грохочущие потоки воды обрушиваются с громадного обрыва, застилая туманом стеклянную гладь Осбуйского моря.

Ловлю восходящий поток и направляюсь к Токльским горам. Отвесные стены гранита и базальта вздымаются навстречу, их склоны окутаны туманом. Дворец Алексиоса напоминает корону из черного стекла, угнездившуюся в расщелинах скал. Это раскидистый комплекс шпилей и мостов, казарм и увеселительных садов. Каждая часть сложена из темного опалесцирующего камня, добытого в Астерии. Днем, когда солнце падает под верным углом, вся эта черная громадина загорается изнутри красным и оранжевым светом.

Дворец — одна из двух уцелевших твердынь Вечных. Он выстоял благодаря расположению — слишком высоко для человеческих армий, слишком хорошо защищен, если бы они и попытались напасть. Какое-то время он служил прибежищем для демисов, потерявших всё, кроме одежды на плечах. Но теперь в нем снова размещается элита Двора Бурь — собрание потомков былых Вечных, живущих бок о бок с правящим божественным властелином.

Перед дворцом простирается сад. Летом он полыхает яркими соцветиями, которые видно за мили. Но сейчас, зимой, остались лишь бледные бутоны да мерцающая изморозь.

Преодолеваю оставшееся расстояние до посадочной площади, — крылья распахиваются, и я приземляюсь в низком приседе.

Опрокинутые кубки и брошенные одеяния усеивают траву — верные спутники разгула. Даже холод не помеха, когда двор вознамерился праздновать. Вдохнув, улавливаю запах ихорного вина, смешанный с мускусом похоти и пота.

— Давно пора было объявиться, — доносится знакомый голос Элиаса. — Мы уж начали думать, ты нашел себе другую компанию развратников.

Поворачиваюсь и вижу остальных Исполнителей короля в разной степени раздетости и трезвости. Элиас развалился у края фонтана, белые крылья распластаны под ним, рубашка давно утеряна. Габриэль стоит со своим типичным суровым выражением лица — клянусь, ему будто кол в задницу загнали, и он из вредности его не вынимает. Аркадия небрежно подбрасывает один из своих ножей, серебряные крылья шелестят за спиной, пока она ловит клинок в воздухе. А Веспера… она просто наблюдает за мной, пока тени вьются вокруг ее пальцев.