— Да уж, пожалуйста. Не упоминай об этом. Серьезно, ни единого, блядь, слова никому. Мне нужно поддерживать репутацию бессердечного ублюдка.

Амара фыркает, часть напряжения уходит из ее плеч. Взгляд скользит по саду туда, где Девалиант посылает очередной клинок.

— Она становится хороша. Быстрые рефлексы, природный талант. Кто бы мог подумать?

Гордость трепещет во мне.

— Я. Думаешь, почему позволил ей жить?

— Потому что до смерти хочешь трахнуть ее?

— Какой грязный рот. Зачем, еще раз скажи, я тебя терплю?

Амара одаряет меня взглядом.

— Потому что я одна из горстки богов, способных тебя выносить, а тебе нужно столько друзей, сколько можешь собрать. Хочешь рассказать мне, почему смотришь на нее этими глазами?

Да еб твою…

— Какими глазами? — спрашиваю, прикидываясь дураком.

— Ты знаешь какими, придурок. Между вами что-то меняется.

Вспыхивает воспоминание: Девалиант в моих руках, когда летел с ней над Осбу. Ее смех, когда ловил и притягивал ближе.

Только сегодня. На этого мгновение я доверяю тебе.

Моя грудь сжимается. Отряхиваю этот образ, закапывая чувственное воспоминание поглубже.

— Ничего не меняется. Мы играем в игру. Она развлекает, пока мне это не наскучит.

— Ну да, — Амара издает короткий смешок. — Просто развлечение.

Считаю до десяти и пытаюсь напомнить, что когда Амара не строит из себя невыносимую мелкую дрянь, мне на самом деле нравится ее общество. Попытка задушить ее ничего не решит. И вышло бы грязно.

— Почему тебя это заботит? Сама сбросила Девалиант в мой сад со словами: «Она теперь твоя проблема, мудак. Развлекайся, убивая».

— Всё меняется, — говорит она. — И люди тоже — обычно когда мы слишком заняты, глядя в другую сторону, чтобы заметить. Внезапно они перестают помещаться в те аккуратные маленькие коробочки, в которые мы их засунули.

— Тогда я ломаю им кости, пока не поместятся.

Забыть — не вариант. Как и простить.

— Просто помни, — говорит она, — в некоторых играх не бывает победителей. Только жертвы.

Холодный, твердый узел всё туже затягивается под ложечкой. Нужно прекратить это, пока мы оба не наговорили дерьма, которое не сможем забрать обратно.

— Хватит, — обрываю равнодушно. — Не хотелось бы, чтобы этот разговор стал неприятным.

Амара приподнимает бровь.

— Неприятным для кого? Для тебя? Меня? Для нее?

Не доверяю себе. Кивнув в сторону неба, говорю:

— Иди. Я закончу урок. И не забудь снова нанести пудру на крылья, если хочешь скрыть цвет.

Губы Амары сжимаются в тонкую линию, но она уже отступает и разворачивает корпус, готовясь к полету. Ветер крепчает, шевеля темные крылья.

— Я ухожу. Но, Эвандер? Если тебе придется уничтожить ее, не разбивай ей сердце.

Затем она взмывает в небо мощным нисходящим взмахом, сотрясающим ветви вокруг. Смотрю в небо, пока она не исчезает за раскачивающимися деревьями, слова эхом звучат как обвинение.

Когда ты прикончишь эту девушку…

Ладони сжимаются по бокам. Всё еще чувствую как тело Девалиант прижималось к моему тогда, в небе. То, как она смеялась — беззащитно, немного дико. Эмоции в ее глазах, когда я ловил ее. Доверие. На несколько часов она доверяла мне там, в облаках, и какая-то часть меня изнывает и зудит от желания снова увидеть этот взгляд.

Придется вырезать эту часть из себя.

В некоторых играх не бывает победителей. Только жертвы.

Девалиант не оборачивается при моем приближение. Ее внимание приковано к аккуратному ряду клинков, разложенных на столе, но я знаю, что она всем телом ощущает меня. Вижу это в едва уловимом напряжении плеч, в том, как голова слегка наклоняется — вслушиваясь и отслеживая меня. Чувствует меня так же остро, как я всегда чувствую ее.

— Амара закончила изображать учителя сегодня? — она проводит пальцами по кромке кинжала.

— У нее есть дела. Беру на себя твою тренировку сегодня.

— Повезло мне, — Девалиант выбирает кинжал, пробуя вес на ладони. — Тогда возобновим игру. Не хотелось бы отлынивать от роли твоего развлечения.

Дерьмо.

— Сколько ты услышала?

— То, что донесло ветром, и этого было достаточно, — она крутит клинок туда-сюда, движения взволнованные. — Не тревожься о том, что разобьешь мне сердце. Я не настолько глупа, чтобы отдать его тебе.

— А если бы я забрал его? — не могу удержаться.

Девалиант бросает на меня острый взгляд.

— Тебе пришлось бы вырезать его из груди.

Она взводит свои границы, отступая за броню. И кто может винить ее? Мы оба знаем, что это такое.

Заставляю выражение лица оставаться бесстрастным. Даже скучающим. Незачем давать понять, как глубоко она забралась мне под кожу. То, что я желаю ее, не обязано ничего значить. Может, если трахну, это решит проблему.

Шагаю вперед, пока не вторгаюсь в ее пространство, достаточно близко, чтобы почувствовать жар тела и увидеть созвездие веснушек, разбросанных по переносице. Искры серебра, вплетенные в аметист ее глаз.

— На чем Амара остановилась?

Дрожь пробегает по ней от моей близости.

— На компенсации бокового ветра при броске.

Опустив ладони на бедра, разворачиваю ее лицом к истерзанной мишени. Движение прижимает Девалиант вплотную ко мне, и она издает тихий вздох, который простреливает прямиком в член.

— У тебя дурная привычка, — говорю, проводя ладонями вверх по ее бокам, — выдыхать слишком рано. Сила идет отсюда, — распластываю пальцы под ее ребрами. — Из центра. Выдыхать нужно в бросок, — большие пальцы находят ямочки в основании позвоночника и надавливают с мягким упреком, глядя, как трепещут ее ресницы. — Одно текучее движение отсюда, — постукиваю по ее грудине, — сюда, — медленной тягой прохожусь пальцами вниз по руке. — Понимаешь? От центра к конечности.

Губы приоткрываются, и она тяжело сглатывает, тело подается навстречу моему, будто создано, чтобы помещаться там.

Проклятье, хочу делать с этой женщиной ужасные вещи.

Опасная мысль. Убей ее.

Отступаю, давая Девалиант пространство.

— Теперь отведи руку назад и прицелься в мишень. Учти расстояние, скорость ветра и дугу броска. Затем вдохни.

Девушка слушается, мышцы напрягаются, пока она сосредотачивается. Грудь расширяется на вдохе.

— Выдохни. И бросай.

Девалиант выпускает контролируемый выдох — а затем резко делает выпад вперед. Нож вонзается в мишень, на этот раз немного ближе к центру.

— Неплохо, — подбираю оружие, вжимая его в ее ожидающую ладонь. — Но в этот раз не обращайся с ним как с луком. Там всё сводится к точной механике натяжения и спуска, — снова огибаю ее своим телом. — Метание ножей — более интимное искусство.

— В каком смысле?

— Оно о том, чтобы научиться двигать телом в точности как надо. Как разворачиваться. Угол руки. Ритм дыхания… — демонстрирую движение, давая ей прочувствовать перекат бедер. — Каждая часть тебя работает как одно целое. Нужно выучить вес и баланс оружия, то, как оно сидит в руке. Нужное количество давления в правильный момент, — пальцы скользят вверх по внутренней стороне ее руки, девушку пробирает дрожь, с которой она, кажется, ничего не может поделать. — Ты слушаешь, что оно тебе говорит. Как хочет двигаться.

— А затем? — едва слышный шепот.

— Затем ты наращиваешь напряжение, — еще одна демонстрация, медленнее на этот раз. — Отводишь назад, чувствуя, как растет предвкушение. Как всё сужается до момента идеального совмещения. Когда отпускаешь нож в полет, дело не в том, чтобы принудить его попасть в цель. Дело в том, чтобы довериться, — вся эта тщательная подготовка и глубокое знание направят клинок.

Ее грудь поднимается и опускается, быстро.

— Как танец.

— Или соблазнение.

Она резко вдыхает.

— Я… Что?

— Нельзя просто повторять движения и ожидать, что это сработает. Нужно уделять внимание. Учиться касаться в точности так… — ладонь скользит вниз по ее боку, останавливаясь на бедре, — чтобы создать отклик, которого ты хочешь.