Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Не могу думать сквозь боль. Мои хныканья звучат так, будто исходят от кого-то другого — какой-то жалкой, сломленной вещи, которую не узнаю.

Меня рывком тащит в сторону. Ногти скребут по грязи, пока ищу, за что зацепиться, хоть за что-нибудь удержаться.

Шипы тащат глубже.

Значит, вот как это кончается. После всех смертей, что я вынесла, думала, что знаю особый ритм разрушения, — то, как тело отказывает, постепенно. Но это? Сейчас всё иначе. Эта смерть ползет. Она смакует. Церемониальный нож теперь кажется почти милосердным. Какой роскошью было быть сломленной быстро…

Метка на запястье вспыхивает.

Чужой стук сердца грохочет сквозь меня. Призрак дыхания на моих губах — утешающий и до боли знакомый.

Я цепляюсь за пульс Эвандера — единственную твердую опору в этом зыбком мраке. Теплый. Добрый. Изливаю себя в эту связь, в его запах — во что-то, во что можно вцепиться кулаками и вытянуть себя на поверхность. К воздуху.

К нему.

Потому что теперь я понимаю: любовь — это то, у чего есть зубы. Она откусит от тебя кусок и оставит истекать кровью. Вскроет и вырежет жизненно важную часть того, кто ты есть. Когда это правильно, боль становится чем-то другим, чем-то необходимым. Как сломать кость, чтобы правильно ее вправить.

Но это того стоит. Каждый укус, каждый шрам, каждый урок, который привел меня сюда.

Воспоминание наводняет рассудок: жар его кожи, низкий рокот голоса. Мы с Эвандером, присевшие среди роз у его башни.

Если хочешь понять что-то, нужно познать его природу. То, что заставляет его чувствовать.

Мой следующий выдох вырывается дрожа, и я хватаюсь за это воспоминание, позволяя ему омыть меня и пройти сквозь тело.

Выдохни из себя гнев. Всё, что он принесет тебе здесь, — потерю крови до последней капли.

Почти чувствую, как его тело обрамляло мое, его жар и твердость. Эти руки, заключавшие мои в клетку.

Докажи, что ты не угроза, и, возможно, тебя удивит, с какой охотой они откроются.

Лозы сжимаются снова, но вместо того, чтобы бороться, позволяю своим мышцам обмякнуть и сдаюсь.

Не потому, что опустила руки.

А потому что наконец поняла.

Сосредотачиваюсь на податливости почвы под моими ладонями. Лозы всё еще извиваются, врезаясь в мою плоть при каждом малейшем сдвиге, но я заставляю себя оставаться себя податливой и мягкой. Уступчивой.

Не знаю, как долго дрейфую так. Словно я в Пустоте и просто жду, когда меня вытянут обратно. Тьма давит. Время бежит мимо, пока я отдаюсь на их милость.

Затем что-то меняется. Шипы, что пронзили мою кожу, начинают ослабевать, а потом становятся более бережными, будто чувствуют, как желание бороться вытекает из меня, уступая место чему-то более спокойному. Более уравновешенному. Каждый маленький вздох дается чуть легче предыдущего.

— Я не твой враг, — бормочу еле слышно. — Не хочу причинять тебе боль.

На мгновение лозы замирают, словно прислушиваясь, — и, может быть, так и есть. Эвандер говорил, что разговаривает со своими розами.

— Я просто пытаюсь добраться до него, — голос срывается, но я всё равно выдавливаю слова. — Знаю, тебе, наверное, плевать на мою трагическую маленькую историю любви, но он — мое…

Признание застревает в горле. Слишком мелкое, слишком слабое слово для той необъятности, что рвет когтями под моими ребрами.

— Всё, — выговариваю я. — Он для меня всё. И если придется позволить тебе отрывать от меня куски, чтобы добраться до него, я это сделаю. Такова сделка, — дрожащий вдох. Выдох. Дыши, Бриони. — Так сделай это. Используй меня до конца, пока ничего не останется. Я не буду с тобой бороться.

Ничего не происходит — только медленное капание крови в голодную почву. Уверена, лабиринт все-таки поглотит меня, переварит медленно. Но затем…

Одна плеть ослабевает вокруг лодыжки. Другая раскручивается с запястья. Острые концы выходят из моей плоти — сначала ноги, затем руки. Шипы, что вонзились глубже всего, уходят последними, выскальзывая с неохотой, словно им будет не хватать моего вкуса.

Моргаю, глядя вверх на решетку иссохших ветвей, и втягиваю воздух.

— Спасибо, — шепчу я.

Мне удается подняться на четвереньки. Какая-то функционирующая часть мозга отмечает, как трясутся мои руки, грозя подвести в любой момент. Шок, наверное. Кровопотеря. У меня нет времени каталогизировать масштаб повреждений или оценивать, что болит.

Вместо этого прогрызаю себе путь вперед, потому что — к черту, не позволю Алексиосу победить. Я так близка к концу. Эвандер ждет меня в камере.

Я обещала, что вернусь.

Ты выжила после всего этого не для того, чтобы сдаться сейчас, — рычу на себя. — Еще немного. Ползи, если придется.

Я заслужила это.

Десять шагов. Двадцать. Каждый дюйм ощущается как миля. Моя кровь оставляет за собой темный след — доказательство, что была здесь, доказательство, что не сдалась. Края зрения мерцают, но я стискиваю зубы и отталкиваю это обратно, потому что…

Впереди что-то светится. Настолько несообразное зрелище, что спотыкаюсь, уверенная, что у меня галлюцинации. Но нет — деревянная шкатулка приютилась среди корней, бледные знаки пульсируют по ее краям.

Практически падаю на нее. Требуется три попытки, чтобы откинуть защелку — пальцы трясутся слишком сильно, чтобы ухватиться как следует. Но наконец, наконец крышка со скрипом открывается. И там, в колыбели из бархата, лежит тяжелый железный ключ.

Сжимаю его в кулаке и закрываю глаза в изнеможении.

— Алексиос. Готово.

Долгое мгновение слышен лишь скрип ветвей и шелест листьев.

Затем — шепот перьев. Знакомый гул древней силы.

Когда заставляю себя открыть глаза, Алексиос возвышается надо мной, крылья распахнуты широко, заслоняя тот скудный свет, что просачивается сквозь скелетный полог. Горящий взгляд останавливается на мне.

— Вставай, — говорит он мне. Тихо, неумолимо.

И боги мне в помощь, я повинуюсь. Напрягаю колени и заставляю себя подняться на ноги, потому что он приказал. Потому что альтернатива — Пустота.

Сглатываю желчь, подступившую к горлу. Когда серая пелена спадает и мое зрение проясняется, Алексиос всё еще стоит там и смотрит на меня.

— Ты выглядишь как нечто, что даже вороны не стали бы клевать. Как туша, оставленная раздуваться в канаве.

Выплевываю полный рот крови на землю.

— Я Вас ненавижу. Всем… что во мне есть.

— Хорошо, — он улыбается. — Эта ненависть будет поддерживать биение твоего сердца, когда тело захочет сдаться.

Алексиос подхватывает меня на руки. Движение сотрясает раненые ребра, и я прикусываю язык, чтобы не закричать. Массивные багряно-черные крылья разворачиваются с хлопком.

Полет проходит в размытом пятне агонии и полу-беспамятства. Когда мы приземляемся в садах, он опускает меня на дворцовые ступени, но держит одну руку на моей руке, чтобы удержать.

— Ты еще не закончила, — произносит он.

Что-то в его голосе заставляет кровь похолодеть. С трудом фокусируюсь на его лице.

— Что… вы имеете в виду?

— Ты думала, что найти этот ключ было твоим испытанием? — его смех жесток. — О нет. Это была прелюдия. А теперь — настоящее испытание.

Ужас растекается лужей в моем животе.

— Что…

— Я хочу, чтобы ты прошла через мой дворец, мимо каждого придворного, измученного твоей семьей. Каждого демиса, чьи родители, дети, семьи и возлюбленные были убиты.

Мой желудок скручивает.

— Вы хотите, чтобы все увидели меня сломленной.

Он хватает мой подбородок, заставляя встретить горящий взгляд.

— Я хочу, чтобы они хорошенько посмотрели на то, чего стоит заслужить Волка.

— Вы больны.

— Я практичен, — его большой палец обводит линию моей челюсти. — Ты — Девалиант, которая связала свою душу с будущим божественным властелином Сциллари. У всего есть цена, Принцесса. Пора платить.

Пытаюсь отстраниться, но его хватка неумолима.