В это время Георгий и Виктория были предоставлены сами себе. Их прогулки становились всё длиннее, а маршруты уходили всё дальше от людных колоннад в глубь лесистых холмов.

У них оказалось поразительно много тем для разговоров. Виктория, которую при лондонском дворе привыкли считать лишь тенью своей матери, раскрылась перед Георгием как блестящий собеседник.

— Вы знаете, Жорж, — говорила она, настраивая объектив своего «Кодака» на старую поваленную сосну, — фотография научила меня одной вещи: мир состоит из деталей, которые люди предпочитают не замечать. Они смотрят на фасад, но не видят трещин.

— В политике всё точно так же, Тория, — Георгий сидел на поваленном стволе, наблюдая за её уверенными движениями. — Все смотрят на блеск гвардейских мундиров в Петербурге или Лондоне, но никто не прислушивается к гулу внизу. А там тектонические плиты уже начали движение.

Она обернулась, и её насмешливый взгляд на мгновение стал серьезным. — Вы постоянно говорите о грядущем крахе. Папа считает вас пессимистом, но я вижу другое. Вы не боитесь этого краха, вы к нему готовитесь. Почему?

Георгий замолчал, подбирая слова. Он не мог сказать ей правду о 2026 годе, о дронах и позиционной войне. — Потому что я видел смерть слишком близко, чтобы верить в вечность праздников. Россия — это огромный корабль, у которого в трюмах пожар, а на палубе оркестр играет вальс. Я хочу потушить огонь до того, как детонируют погреба. И мне нужны люди, которые не побоятся спуститься со мной в этот трюм.

Глава 12

Прощание с Мариенбадом вышло тихим, почти интимным, под аккомпанемент мелкого, нудного дождя, который превратил игрушечные домики курорта в размытые акварельные пятна. Игрушечный город остался позади, скрывшись за пеленой августовской хмари, а императорский поезд, мерно постукивая на стыках, уже мчал Георгия и его семью в Вену — пышное, задыхающееся в собственном величии сердце лоскутной империи Габсбургов.

На перроне в Мариенбаде дядя Берти, прощаясь, задержал руку Георгия в своей чуть дольше, чем того требовал строгий протокол. Его выпуклые, вечно ироничные глаза сейчас смотрели с несвойственной ему, почти отеческой серьезностью. В этом жесте не было церемонности, только скрытая тревога и затаенная надежда.

— Приезжайте в Лондон в начале осени, Жорж, — негромко, почти шепотом, произнес принц Уэльский, склонившись к самому уху племянника. — Пока осенние шторма не пришли в Ла-Манш и пока политики в Уайтхолле окончательно не сошли с ума от своих колониальных карт. Нам нужно договорить... без свидетелей. И Виктория... — он едва заметно улыбнулся, — она будет очень ждать возможности закончить тот ваш портрет на фоне английских дубов. Она считает, что не уловила в вашем взгляде «главную искру».

Георгий лишь коротко кивнул, чувствуя на себе внимательный, оценивающий взгляд матери. Мария Федоровна, кутаясь в дорожный плащ, тонко чувствовала перемену в сыне, но пока предпочитала хранить молчание, позволяя ему самому вести эту сложную партию.Виктория не пришла проводить его.Они очень тепло простились вчера вечером.Ему казалось что девушка ждала поцелуя,но он не решился.Что остановило в последний момент.

Вена встретила их имперским размахом такого калибра, перед которым меркла даже торжественная Гатчина. Если в России придворный этикет был тяжелым и величественным, то у императора Франца-Иосифа он казался закостеневшим, окаменевшим в веках. Сама Вена пахла кофе, конской кожей и застарелой пудрой.

В огромных залах Хофбурга время словно замерло в 1848 году. Сам император, в своем вечном, безупречно белом мундире, застегнутом на все пуговицы, казался Георгию не живым человеком, а ожившим памятником самому себе, символом эпохи, которая отказывалась уходить со сцены.

Дворец Хофбург напоминал гигантский часовой механизм, где каждый винтик — от высшего гофмейстера до последнего лакея — знал свое место и угол наклона головы. Но Георгий, обладавший обостренным чутьем человека из будущего, кожей чувствовал: масло в этом механизме давно засохло, шестерни сточены, и при малейшем рывке вся эта золоченая конструкция разлетится в прах.

Вальсируя на приеме с очередной эрцгерцогиней, чье имя вылетело из головы через секунду после представления, Георгий смотрел на окружающий его блеск. Шуршание шелка, блеск бриллиантов, фальшивые улыбки... Он остро чувствовал хрупкость этой реальности. Австро-Венгрия казалась ему карточным домиком, который держится исключительно на личной воле этого седого старика в белом мундире. Убери его — и карточный домик сложится под весом собственных противоречий.

Самым странным и пугающим моментом визита стала встреча в частных покоях, куда Георгия пригласили под предлогом осмотра редкой коллекции оружия. Там, в полумраке библиотеки, заставленной тяжелыми фолиантами, он увидел человека, которого не ожидал встретить в этом мире живым.

Кронпринц Рудольф.

В «той» истории, которую Георгий помнил по учебникам, Рудольф покончил с собой в Майерлинге еще в 1889.... Но здесь, в этой ветке реальности, перед ним стоял человек с изможденным лицом и лихорадочным блеском в глазах. Официально Рудольф считался «тяжело больным и отошедшим от дел», живя призраком в стенах дворца.

— Вы смотрите на меня так, будто увидели выходца с того света, кузен Георгий, — голос Рудольфа был сухим и надтреснутым.

— Признаться, я удивлен вашему присутствию здесь, Ваше Высочество, — Георгий осторожно выбирал слова. — В Петербурге ходят разные слухи...Что вы избегаете Вену и двор....

— В Петербурге, как и в Вене, любят сказки, — Рудольф криво усмехнулся и налил себе вина, рука его заметно дрожала. — Майерлинг был попыткой побега, которая не удалась. Мой отец не позволил мне даже умереть так, как я хотел. Он запер меня в этом склепе из этикета. Вы ведь тоже вернулись из мертвых, не так ли? Мать писала мне о вашем «чуде в Абас Тумане».

Георгий подошел ближе, рассматривая этого человека, который мог бы изменить судьбу Европы, если бы у него хватило сил.

— Я не просто вернулся, Рудольф. Я пришел с другой стороны. И то, что я там видел, мне совсем не понравилось.

Рудольф замер с бокалом у губ. Его взгляд впился в лицо Георгия. — Вы тоже это чувствуете? Этот запах гари? Все эти люди внизу... — он махнул рукой в сторону бального зала, откуда доносились приглушенные звуки оркестра. — Они танцуют на крышке гроба. Наша империя — это труп, который забыли похоронить. Отец цепляется за свои мундиры, а Франц-Фердинанд... — он презрительно фыркнул, — этот мясник считает, что сможет склеить всё кровью.

— Франц-Фердинанд — мишень, Рудольф, — тихо произнес Георгий. — И если он не поймет этого, он потащит за собой в могилу весь мир.

— Мишень... — Рудольф горько рассмеялся. — Мы все здесь мишени, Жорж. Но вы... в вас есть что-то новое. В ваших глазах нет того смирения перед судьбой, которое было у Ники. Скажите, там, в будущем... есть место для таких, как мы?

— Там есть место только для тех, кто умеет строить быстрее, чем другие разрушают, — ответил Георгий. — И у меня очень мало времени.

Вечером того же дня, когда Вена зажгла свои газовые фонари, Георгий сидел в ложе венской оперы рядом с матерью. Давали «Тристана и Изольду». Тяжелая музыка Вагнера идеально ложилась на его мрачные мысли.

— Вы кажетесь рассеянным, сын мой, — заметила Мария Федоровна, прикрываясь веером. Она внимательно следила за профилем сына. — Вас совсем не прельщает венский блеск? Здесь всё так... по-семейному.

Глава 13

Путь из Вены обратно в Санкт-Петербург пролегал через Будапешт. Здесь, следуя обычаю, заведенному еще Александром Первым, сделали остановку. Мария Федоровна, Георгий, Михаил и Ольга отправились в пригород — небольшой поселок Ирм (Юрём), чтобы почтить память той, чья судьба стала тихим предупреждением для всех женщин дома Романовых.