Принц весело сверкнул выпуклыми голубыми глазами. Он не строил из себя святошу. Весь свет знал о его «прекрасных друзьях»: от Лилли Лэнгтри до Алисы Кеппел. Принц Уэльский был чемпионом по части амурных походов, и его «последствия» иногда требовали не только минералки, но и недюжинного дипломатического таланта, чтобы замять очередной скандал.

— Париж… — мечтательно вздохнул принц. — Знаешь, Жорж, англичане создали Империю, чтобы им было куда возвращаться после французских борделей. Но плата велика. Посмотри на меня: я пью эту бурду, чтобы мое сердце не остановилось в самый неподходящий момент, скажем, в объятиях какой-нибудь очаровательной графини.

Он заговорщицки подмигнул племяннику. — Тебе, с твоим новым видом атлета, это пока не грозит. Но помни: корона давит на голову, а удовольствия — на печень. Мариенбад — это чистилище, мой дорогой. Мы все приходим сюда грешниками, а уходим… просто чуть менее тяжелыми грешниками.

Георгий смотрел на дядю и видел в нем не просто стареющего ловеласа. За этим фасадом из сигарного дыма и любовных интриг скрывался один из самых проницательных политиков Европы. Берти лечил в Мариенбаде не только тело, но и душу, готовясь к тому дню, когда ему придется сменить роль «веселого принца» на мантию короля Эдуарда VII.

— Надеюсь, ваше чистилище закончится благополучно, — улыбнулся Георгий.

— О, в Лондоне я буду как огурчик! — воскликнул принц, уже поглядывая на запретную коробку с шоколадом, спрятанную под газетой. — Только не говори Дагмар про шоколад. Она считает, что я на строгом режиме.

Георгий кивнул, понимая: дядя Берти — это человек, который берет от жизни всё, и именно это делает его таким опасным и таким живым. В мире, застегнутом на все пуговицы, этот грешник с тростью был глотком свежего — пусть и слегка прокуренного — воздуха.

Они перешли в Гостинную,куда подали чай в изумительно красивом богемском фарфоре.

В уютной гостиной отеля «Веймар», залитой мягким светом богемского дня, беседа текла так же размеренно, как золотистый напиток в тонких фарфоровых чашках. Принц Эдуард оказался истинным знатоком колониальных товаров, и Георгий, благодаря своей «памяти архива», легко поддерживал разговор на безупречном английском языке.

— Этот дарджилинг первого сбора напоминает мне о нашем с Ники путешествии в Индию, — заметил Георгий, вдыхая тонкий аромат. — Хотя там, в Бомбее, чай пах не только цветами, но и пылью, специями и наступающей лихорадкой .

— Индия умеет быть жестокой к тем, кого не принимает, — кивнул Берти, подливая себе сливок. — Но чай там отменный. Мой племянник Ники всегда предпочитал более крепкие сорта, кажется, это отражало его внутреннее стремление к твердости, которой ему иногда… не хватало.

В дверь постучали.

-Да,прошу-отозвался Эдуард и внезапно подмигнул Георгию.

Дверь гостиной бесшумно отворилась, и в комнату вошла Виктория. Георгий сразу ее узнал невольно отметил, что тридцатилетняя принцесса Тория(как называли ее в семье) совершенно не походила на тех застывших «фарфоровых кукол» из альбомов Марии Федоровны, которыми его потчевали в Гатчине .

Она была статной шатенкой с нежным овалом лица, унаследовавшим благородные черты её матери Александры.Ясные голубые глаза ,как у принца Эдуарда смотрели на мир с той проницательностью, которая обычно встречается у людей, знающих цену придворной скуке.Слегка насмешливая полуулыбка застыла на её губах; казалось, Виктория только что услышала убойный анекдот и теперь предвкушает реакцию слушателей.

Георгий поднялся навстречу, ощущая, как в нем просыпается не придворный этикет, а искренний интерес к этой незаурядной женщине.

— Моя дочь Виктория, — представил её Эдуард с нескрываемой гордостью. — Тория, это твой русский кузен Жорж. Тот самый «лесной эльф» с гитарой, который поет песни из завтрашнего дня.

Георгий шагнул вперед и, склонившись, почтительно поцеловал её руку. Кожа была прохладной, а запах духов — не приторно-сладким, а свежим, с нотками цитруса и хвои, что напомнило ему чистый воздух Абастумани.

— Рад наконец познакомиться с вами лично, кузина, — произнес он, выпрямляясь и встречая её насмешливый взгляд . — Дядя Берти только что рассказывал мне о вашем гостеприимстве.

— О, папа умеет приукрашивать, когда ему скучно на водах, — ответила Виктория, и её голос оказался глубоким, с приятной хрипотцой. — Но, судя по тому, что я слышала , ваши музыкальные таланты — это не плод воображения. Вы действительно привезли с собой в Мариенбад нечто более интересное, чем русские меха?

Георгий усмехнулся. Он внезапно почувствовал, что Виктория — именно тот «соратник», о котором он мечтал в библиотеке Гатчины, женщина, способная выдержать правду о грядущих бурях.

— Я привез с собой предчувствие грозы, Виктория, — негромко ответил он. — Но чай здесь настолько хорош, что на мгновение я готов поверить, будто «вчерашний день» еще может длиться вечно.

Она прищурилась,покачала головой и в этом жесте было столько понимания, что Георгий окончательно убедился: эта поездка в Чехию перестала быть просто «лечением на водах». Она превращалась в сложную шахматную партию, где Виктория могла стать его самым неожиданным и сильным союзником.

Глава 7

Охота за мгновением

Холмы вокруг Мариенбада дышали хвойной свежестью и тем особенным покоем, который бывает только в старой Европе, еще не знающей грохота танковых моторов. Георгий и Виктория поднимались по извилистой тропе, ведущей к обзорной площадке. Котов и английский лакей следовали шагах в пятидесяти позади — ровно настолько далеко, чтобы не слышать слов, но достаточно близко, чтобы соблюсти приличия.

В руках Виктория бережно несла небольшую кожаную коробку — новейшую модель фотоаппарата «Кодак». О своем увлечении она могла говорить часами, и Георгий слушал её с неподдельным интересом. Для него, человека из эпохи смартфонов и спутниковой съемки, этот примитивный ящик был трогательным артефактом, но для Виктории он был магическим инструментом, позволяющим остановить само время.

Когда они вышли на открытый уступ, с которого открывался вид на залитую солнцем долину, Виктория остановилась и решительно открыла затвор.

— Позвольте вас отснять здесь? — спросила она, примеряясь к свету. Её глаза азартно блестели. — Почему меня? — Георгий усмехнулся, поправляя воротник. — Я не самый фотогеничный объект в этом лесу. — Но не вашего же казака? — хихикнула принцесса, бросив мимолетный взгляд на сурового Котова, который замер поодаль, напоминая изваяние из серого гранита. — Степан выглядит так, будто собирается объявить войну всей Австро-Венгрии прямо сейчас. А вы… у вас сейчас такое выражение лица, кузен Жорж, словно вы видите что-то, чего не видим мы.

Георгий замер, внутренне подобравшись. Наблюдательность Виктории начинала его удивлять.

— Встаньте чуть левее, к той сосне, — командовала она, настраивая линзу. — Не смотрите в камеру, смотрите на город. Вот так… Неподвижно!

Георгий подчинился. Он смотрел вниз, на игрушечный Мариенбад, и думал о том, что через каких-то двадцать лет эти леса будут помнить совсем другие звуки. Щелкнул затвор — сухой, механический звук, зафиксировавший образ Цесаревича Российской империи на полоске пленки.

— Готово! — Виктория с торжествующим видом закрыла аппарат. — Вы получитесь отлично. Знаете, в фотографии есть некая правда, которой нет в живописи. Портретисты всегда льстят, а камера… она ловит душу, даже если та пытается спрятаться за мундиром.

— И что же поймала ваша камера сейчас, Виктория? — Георгий повернулся к ней, в его голосе прозвучала искренняя заинтересованность.

— Что-то очень опасное, — уже без улыбки ответила она, подходя ближе. — Вы стоите здесь, в центре Европы, но мысли ваши где-то на краю света. Папа говорит, что вы — «лесной эльф», но мне кажется, вы скорее часовой, который заступил на пост и увидел на горизонте дым пожара.

Георгий молчал, пораженный её интуицией. В Гатчине его считали исцелившимся мальчиком, в Петербурге — политической фигурой, и только эта насмешливая англичанка увидела в нем то, чем он был на самом деле — солдатом, ждущим начала боя.