Николай поднял на брата усталые глаза. В них читалось облегчение — решение было предложено, и решение логичное. — Сандро... Да, ты прав, Жорж. Александр Михайлович — дельный человек. Мамá будет рада, Ксения будет в восторге. Я... я сделаю это. Завтра же объявлю.

Георгий вышел из кабинета с чувством полной победы. Казалось, шах и мат поставлен всей старой клике.

Пробуждение в другой реальности

Утро принесло Георгию не газету, а ледяную весть от Котова. — Ваше Высочество, указ подписан. — Отлично, Степан! Сандро уже оповестили? Котов замялся, не поднимая глаз. — Нет, Ваше Высочество. Главным адмиралом назначен... Великий князь Кирилл Владимирович.

Георгий почувствовал, как в ушах зазвенело. Кирилл? Тщеславный, ограниченный и тесно связанный с «партией войны» и кланом Владимировичей? Это был не просто откат назад — это была катастрофа. Все наработки по «проекту 305» теперь могли оказаться в корзине.

Через час он уже был в Гатчине у матери. Мария Федоровна сидела у камина, меланхолично помешивая чай. Она видела состояние сына.

— Мамá, он же обещал мне! — почти крикнул Георгий. — Вчера вечером, глядя в глаза! Он сказал: «Я сделаю это».

Мария Федоровна лишь развела руками, и в этом жесте было столько горького опыта, сколько не опишешь ни в одном учебнике истории.

— Жорж, милый... Ты всё еще судишь о нем как о солдате. Но Ники — не солдат. Он — Государь, который больше всего на свете боится тяжелых разговоров. Он не любит никого расстраивать отказом прямо в лицо. Тебе он сказал «да», потому что ты был рядом и давил на него. А когда ты ушел, к нему пришла Мария Павловна — вдова Владимира — и начала плакать о своем сыне Кирилле. И ему было проще подписать бумагу ей, чем снова объясняться с тобой.

Георгий опустился в кресло, чувствуя себя опустошенным. — Значит, его слово ничего не стоит?

— Оно стоит ровно столько, сколько длится твое присутствие в комнате, — отрезала Мария Федоровна. — Пойми это сейчас, иначе ты разобьешь себе голову об этот престол. Единственный способ заставить Ники держать слово — это поставить его в ситуацию, когда любой другой вариант будет стоить ему короны.

Георгий сжал кулаки. Эта неудача в Петербурге окончательно расставила приоритеты. — Значит, я уезжаю в Лондон. Без официальных церемоний, если он так хочет. Если я не могу изменить флот изнутри Петербурга, я изменю его через мировые соглашения, которые Ники просто побоится нарушить.

— Езжай, — кивнула мать. — И помни: в Лондоне тоже улыбаются в лицо. Но там хотя бы подписывают контракты, которые невозможно разорвать слезами одной великой княгини.

Георгий встал. Его «жесткий взгляд» стал еще холоднее. Теперь он знал цену обещаниям брата. Предстоящая поездка в Лондон перестала быть просто дипломатической миссией. Она стала его последней ставкой в игре против византийского коварства собственного двора.

Глава 21

Паутина и тени: Встреча в бастионе

Смерть великого князя Алексея Александровича и назначение адмиралом флота Кирила всколыхнула Петербург, обнажив хрупкость династических опор. Пока высший свет гадал о причинах, Георгий понимал: чтобы удержать штурвал Империи, ему мало одобрения матери или Витте. Ему нужен был контроль над темным зазеркальем — революционным подпольем и политическим сыском.

В тот же вечер он нанес визит в Министерство внутренних дел.

Министр Иван Логгинович Горемыкин встретил Георгия в облаке запаха старого табака и нафталина. В свои шестьдесят он казался пережитком еще николаевских времен — медлительный, с тяжелыми веками и манерами человека, который считает, что любая проблема решится сама собой, если её достаточно долго игнорировать.

— Ваше Высочество, — проскрипел Горемыкин, тяжело опускаясь в кресло. — К чему такая спешка? Революционеры... это лишь временная простуда на теле государства. Немного дисциплины, немного ссылок — и всё вернется в норму.

— Иван Логгинович, вы путаете простуду с гангреной, — Георгий даже не прикоснулся к предложенному чаю. — Пока вы подписываете циркуляры о запрете кружков, они готовят бомбы, которые не пощадят ни ваши циркуляры, ни ваши головы.

Горемыкин лишь снисходительно улыбнулся, но Георгий видел: старик напуган напором Наследника. Ему не нужны были советы министра-бюрократа. Ему нужен был тот, кто держит в руках нити сыска.

Когда Горемыкин, сославшись на усталость, передал гостя «специалистам», Георгий оказался в малом кабинете с Леонидом Ратаевым — главой Особого отдела Департамента полиции. Это был человек совсем другого склада: острый взгляд, безупречный английский костюм и руки хирурга, привыкшего препарировать чужие жизни.

— Вы затеяли опасную игру, Ваше Высочество, — Ратаев отложил папку с донесениями. — Связываться с охранкой напрямую...

— Тени не боятся те, кто сам ими управляет, Леонид Николаевич, — Георгий сел напротив. — Я знаю о вашей системе «внутреннего наблюдения». Я знаю, что вы пытаетесь разложить подполье изнутри. Но вам не хватает политического веса, чтобы защитить своих агентов от гнева министров-стариков. Я дам вам этот вес. Взамен я хочу иметь доступ к «первым перьям» террора.

Ратаев прищурился. Он почувствовал в Георгии не «августейшего дилетанта», а игрока, понимающего суть провокации. — Кого именно вы хотите увидеть?

— Бориса Савинкова.

Два часа спустя Георгий стоял в сыром коридоре Петропавловской крепости. Тяжелая дверь камеры №42 открылась с протяжным стоном.

Борис Савинков — поэт,будущий террорист и аристократ духа в лохмотьях — не вскочил. Он медленно поднял голову от книги, и его глаза, полные холодного, лихорадочного огня, встретились со взглядом Георгия.

— Наследник Цесаревич? — Савинков криво усмехнулся, не вставая с нар. — Неужели я настолько важен для Империи, что за мной пришла сама Смерть в мундире?

— Вы важны для меня, Борис Викторович, — Георгий жестом приказал Ратаеву и конвою остаться за дверью. Он сел на грубую табуретку. — Я прочитал ваши статьи. В них много яда, но еще больше — отчаяния человека, который видит тупик. Вы хотите взорвать Россию, чтобы построить на пепле нечто новое. Но вы ведь понимаете, что на пепле растут только сорняки?

Савинков отложил книгу. В нем проснулся азартный спорщик. — Мы расчищаем место для будущего. А вы — и есть то старое, что мешает солнцу взойти. Зачем вы здесь? Чтобы предложить мне предательство?

— Чтобы предложить вам соучастие, — Георгий подался вперед. — Завтра вы выйдете отсюда. Официально — за отсутствием улик. Фактически — как мой личный инструмент.

— И что же вы потребуете взамен? Стать вашим шпионом?

— Глупости. Шпионов у Ратаева сотни, — Георгий понизил голос. — Мне нужно, чтобы вы создали организацию, которая будет бить не по государству, а по моим врагам внутри него. По тем, кто тянет Россию в могилу своим воровством, спесью и тупостью. Я дам вам цели. Я дам вам неприкосновенность." Вы будете думать, что приближаете революцию, а на самом деле будете расчищать дорогу моим реформам."

Савинков долго молчал, разглядывая руки. — Вы предлагаете мне стать «карманным террористом» Романовых? Это смешно. Мои товарищи убьют меня, как только узнают.

— Ваши товарищи убьют вас в любом случае, — жестко ответил Георгий. — В грядущем 20-м веке идеи будут пожирать своих создателей. Я знаю вашу судьбу, Борис. Я знаю, что вы закончите в петле или в подвале, если будете следовать старым догмам. Я предлагаю вам иную игру. Вы любите риск, вы любите жизнь на острие ножа. Так возьмите этот нож из моих рук. Я обещаю вам: те, кого вы уберете по моему слову, заслужили смерть больше, чем любой идеалист-бомбист.

— Вы странный человек, — прошептал Савинков, и в его глазах блеснуло искреннее любопытство. — В вас нет ни капли той тупой самоуверенности, что была у вашего отца. Откуда вы знаете, что я не убью вас первым, как только выйду?

— Потому что вы слишком умны, чтобы убивать единственного человека в этой стране, который понимает вас до конца. И потому что вы хотите увидеть, чем закончится эта партия.