С младшей сестрой у Георгия сложились на удивление легкие и теплые отношения. Ольга была живой, непосредственной и, кажется, единственной, кто не пытался видеть в нем «хрустальную вазу» . С Михаилом же всё выходило сложнее. Младший брат, статный и красивый, почему-то робел в присутствии Георгия. Возможно, его пугал этот новый, жесткий взгляд старшего брата, который раньше был образцом меланхолии и мягкости .

— Лучше, — улыбнулась императрица. — Мы едем в Австрию, в Мариенбад на воды. Посетим Вену, и Жорж укрепит на водах здоровье.

— Ура! — крикнул Михаил и тут же густо покраснел, поймав на себе строгий взгляд матери.

— В Вену... — Ольга мечтательно подняла глаза к потолку, явно представляя себе блеск австрийских балов.

Георгий почувствовал, как внутри него снова шевельнулось раздражение профессионального солдата. «На воды». В 1899 году это было универсальным средством от всех недугов, но для него, знавшего о приближающемся 1904-м, это звучало как очередная потеря драгоценного времени . С другой стороны, Вена — это центр европейской дипломатии, место, где можно было прощупать настроения тех, кто скоро станет врагами или сомнительными союзниками.

— Я хотел бы до отъезда поговорить с Ники, — спокойно произнес Георгий, откладывая салфетку.

— Конечно, милый, — кивнула Мария Федоровна. — Государь будет рад. Он как раз жаловался, что за ворохом бумаг совсем не видит брата.

Разговор состоялся в кабинете Николая в Зимнем дворце поздно вечером. Ники выглядел усталым. На столе громоздились папки с гербами министерств — та самая «крыша Эрмитажа», которая медленно его раздавливала.

— Мариенбад — это хорошая мысль, Жорж, — Николай устало потер глаза. — Мамá права, тебе нужно окончательно восстановиться. А я... я завидую тебе. Хотел бы я сейчас оказаться подальше от этих бесконечных рапортов Витте и притязаний англичан.

Георгий подошел к столу и посмотрел на карту Дальнего Востока, лежащую под кипой бумаг.

— Ники, я еду на воды, потому что так хочет матушка. Но я не могу уехать, не сказав тебе главного. Мы теряем время в Тихом океане. Япония не просто «точит зубы», она уже заказывает сталь для крейсеров, которые будут топить наши корабли через пять лет .

Николай вздохнул, его лицо приняло то самое выражение мягкого упрямства, которое так пугало Сандро в Крыму .

— Жорж, ты опять слушаешь Сандро... Он видит войну там, где её нет. Император Мэйдзи — разумный правитель. Мы договоримся.

— Договариваются с сильными, Ники. А мы на Востоке слабы, — Георгий подался вперед, и его голос стал жестким, как удар затвора. — Мне не нужен отдых в Мариенбаде. Мне нужно, чтобы ты разрешил мне и Сандро начать работу над «проектом 305» . Нам нужны линкоры, которые сделают саму идею нападения на Россию бессмысленной.

Николай посмотрел на брата с грустной улыбкой.

— Ты стал таким воином, Жорж. Иногда мне кажется, что Кавказ подменил моего брата на какого-то сурового генерала. Хорошо. Поговори с Витте. Если он найдет деньги в казне без ущерба ... я не буду препятствовать.

Георгий кивнул, понимая, что «поговорить с Витте» — это всё равно что попытаться штурмовать крепость без артиллерии. Но разрешение было получено.

— И еще, — добавил Николай, хитро прищурившись. — Мамá наверняка возьмет с собой в Австрию те самые альбомы с принцессами. Будь осторожен, брат. В Вене австрийский двор будет выставлять своих невест как на параде.

— Я солдат, Ники, — Георгий усмехнулся, поправляя пояс атаманского мундира. — Засады я умею обходить.

Путешествие до Мариенбада казалось бесконечным. Поезд мерно отсчитывал версты, пересекая границы: Варшава с ее костелами, туманная Прага и, наконец, Чехия, дышащая старым европейским покоем. Мариенбад предстал перед Георгием как игрушечный город, аккуратно втиснутый в долину среди густых лесистых холмов.

Здесь всё было подчинено одному богу — Здоровью. Улицы были наполнены пожилыми аристократами со всей Европы, которые проживали в шикарных отелях и укрепляли нервы, пошатнувшиеся от балов или политики. Главным ритуалом были прогулки по величественной колоннаде: сотни людей медленно прохаживались с фарфоровыми кружками в руках, попивая горьковатую минералку.

Каждый источник имел свою узкую специализацию:Легочников направляли к одним ключам.

Страдающих бесплодием или несварением — к другим.

Для Георгия, человека из 21 века, это зрелище казалось сюрреалистичным: огромный «санаторий» для правящего класса, который еще не знал, что его мир доживает последние спокойные годы.

Внезапно Георгий оказался предоставлен самому себе. Мария Федоровна вместе с Ольгой и Михаилом отправилась в Прагу. Там их ждал эрцгерцог австрийский Франц-Фердинанд — человек, чье имя для Георгия отозвалось сухим щелчком выстрела в Сараево, который в его учебниках истории ознаменовал начало конца. Программа в Праге обещала быть насыщенной: официальные приемы, оперные ложи и бесконечный протокол.

-Жорж,ты остаешься.В ближайшие дни сюда приедет твой дядя Берти.Ты должен встретить его и расположить к себе.Это очень важно.

Дядей Берти называли принца Уэльского-сына королевы Британии Виктории.Его жена -принцесса Александра была родной сестрой Марии Федоровны.

Мариенбад для дяди Берти был не просто курортом, а ежегодным искуплением. Если Георгий искал здесь тишины для своих мыслей, то принц Уэльский пытался выторговать у судьбы еще несколько лет активной половой жизни, которые он так щедро растрачивал в Париже и Лондоне.

Его «последствия», о которых шепталась вся Европа, были вполне осязаемыми. Десятилетия безумных кутежей, бесконечных обедов из двенадцати перемен блюд и, конечно, женщины. Дядя Берти обожал жизнь во всех её проявлениях, и жизнь отвечала ему тем же — одышкой, лишним весом и периодическими «деликатными недомоганиями», которые в те времена было принято лечить минеральными водами и строжайшей диетой, которую принц нарушал при первой же возможности.

Глава 4

Соло на вершине

Тропа уводила прочь от тяжелого, въедливого запаха серных источников и шаркающих шагов старой, дряхлеющей Европы. Под ногами мягко пружинил толстый ковер из прошлогодней хвои и бархатистого, изумрудного мха, усеянный смолистыми шишками. Утренний лес дышал прохладой, влажной землей и тем особым, кристально чистым озоном, который бывает только в горах на рассвете. Роса еще не сошла, вися тяжелыми бриллиантовыми каплями на резных листьях папоротников, окаймлявших узкую дорожку.

Георгий шел легко, широким, уверенным шагом, почти не прислушиваясь к своему дыханию. А ведь оно было чистым и глубоким, без малейшего намека на тот предательский, булькающий свист и спазмы, что мучили прежнего хозяина этого тела долгие годы. Он вбирал в себя холодный воздух полной грудью, наслаждаясь забытым чувством абсолютного, звенящего физического здоровья. Мышцы наливались силой, кровь пульсировала ровно и мощно.

Вслед за ним, метрах в пяти позади, стараясь ступать бесшумно, словно рысь, двигался Степан Котов. Урядник Собственного Его Императорского Величества Конвоя был одет в добротный, но нарочито неприметный европейский костюм серого сукна, который сидел на его литых, широких плечах откровенно чужеродно. Котов не привык к узким английским пиджакам и жестким воротничкам, его мощному телу мучительно не хватало привычной тяжести ремней и шашки на поясе. Однако эта цивильная, мирная оболочка не могла скрыть хищной, звериной грации потомственного терского казака. Его обветренное, рубленое лицо с жесткими усами оставалось непроницаемым, но цепкий, колючий взгляд непрерывно сканировал густые заросли орешника, изгибы тропы и игру теней под кронами вековых елей. Хотя здесь, в этой благополучной, курортной Богемии, пропитанной ароматами венского кофе и дорогого парижского парфюма, единственной опасностью могли стать разве что слишком любопытные туристы, выбравшиеся на утренний моцион.

На небольшом выступе скалы, словно специально созданном самой природой для уединенного созерцания, они сделали привал. Деревянная скамья, потемневшая от осенних дождей и покрытая легким налетом серебристого лишайника, стояла на самом краю обрыва, открывая потрясающий, захватывающий дух вид на весь Мариенбад.