Терраса фешенебельного отеля «Веймар» погружалась в мягкие, обволакивающие сумерки. Воздух, еще днем звенящий от жары, теперь остывал, наполняясь густыми, пьянящими ароматами цветущих чайных роз из гостиничного сада, влажной хвои и едва уловимой, специфической горечью минеральных источников. Где-то внизу, в парке, струнный квартет играл вальс Штрауса — музыка долетала сюда приглушенно, ненавязчивым фоном, идеально дополняя атмосферу застывшего, благополучного буржуазного рая.

Дядя Берти, принц Уэльский Альберт Эдуард, сбросив, наконец, бдительный и тягостный надзор личных врачей, приставленных строгой матерью, и избавившись от свиты официальных лиц, откинулся на спинку широкого плетеного кресла. В неверном свете зажигающихся газовых фонарей его грузная, монументальная фигура казалась еще более внушительной. Он расслабленно расстегнул нижнюю пуговицу щегольского шелкового жилета и с видимым, почти физиологическим наслаждением раскурил толстую, плотно скрученную гаванскую сигару. Перед ним и Георгием, на низком столике из темного дерева, стояли два пузатых хрустальных бокала с выдержанным французским бренди — темно-янтарным «лекарством для души», как любил называть его принц Уэльский, неизменно добавляя, что оно лечит от сплина куда лучше местной кислой воды.

Георгий сидел напротив, внешне абсолютно спокойный, забросив ногу на ногу в небрежной, светской позе. Однако его взгляд был неотрывно прикован к тлеющему рубиновому угольку на конце дядиной сигары. Сизый, плотный дым, пахнущий пряностями, дорогой кожей и терпким табачным листом, змеился над столиком, безжалостно дразня обоняние.

Курить хотелось смертельно. До первобытного, звериного спазма в горле, до легкой, предательской дрожи в кончиках пальцев. Мышечная память прежнего владельца тела, помноженная на привычки его собственного разума из другой эпохи, требовала никотина. Ему казалось, что он физически ощущает тяжесть хорошей сигареты между пальцами, спасительную едкость первой затяжки, проясняющей мысли. Но он лишь глубже вдохнул чистый горный воздух и решительно отогнал наваждение. Нет. Только не сейчас. Легкие этого тела, еще недавно изъеденные туберкулезом, были чудом исцелены, очищены и восстановлены. Они были его главным ресурсом, его физическим билетом в будущее. Рисковать этим хрупким сосудом ради минутной слабости было бы непростительной, преступной глупостью. Диктатор, которому предстояло перековать Империю, не имел права зависеть от скрученных сухих листьев.

— Знаешь, Жорж, — Берти выпустил изо рта густое, красивое облако дыма, которое медленно растворилось в вечернем воздухе, — все здесь, в Мариенбаде, да и во всей Европе, делают вид, что время остановилось. Посмотри на них. Они пьют воду, обсуждают скачки, покупают бриллианты своим содержанкам и верят, что этот золотой век разума будет длиться вечно. Скажи мне честно... ты действительно веришь, что мой племянник Вилли сойдет с ума настолько, чтобы поджечь эту прекрасную, уютную Европу?

Георгий перевел взгляд от сигары на лицо дяди. Принц Уэльский задал вопрос ленивым, почти светским тоном, но его выпуклые, водянисто-голубые глаза смотрели поверх бокала с бренди остро и цепко. За маской стареющего сибарита скрывался один из самых умных и безжалостных геополитических игроков своего времени.

— Он уже сходит, дядя, — голос Георгия прозвучал ровно, без тени эмоций, разрезая уютную тишину террасы, как скальпель. — Его амбиции физически не умещаются в границы Германии. Ему тесно. У него первоклассная армия, растущая индустрия, но у него нет главного — колониального размаха, который есть у вас. Он хочет флот, который бросит вызов вашему Гранд-Флиту. Он маниакально жаждет своего «места под солнцем», и он возьмет его, даже если для этого придется выжечь всё вокруг до тла.

Георгий сделал крошечный глоток бренди, смакуя обжигающую жидкость, и продолжил: — А на другом берегу Рейна французы спят и видят, как бы отомстить за позор тысяча восемьсот семидесятого года. Эльзас и Лотарингия для них — это не просто потерянные территории. Это незаживающая, гноящаяся рана на национальной гордости. Париж готов броситься в объятия к кому угодно, хоть к самому дьяволу, лишь бы вернуть Страсбург. Вильгельм строит дредноуты, Франция копит злобу и штыки. Рано или поздно этот гнойник лопнет, залив кровью весь континент.

Берти нахмурился. Толстые пальцы, унизанные тяжелыми золотыми перстнями с фамильными гербами, нервно покрутили ножку бокала. Мысль о стратегическом, глубоком союзе с Россией всегда казалась Лондону чем-то противоестественным, почти кощунственным. Вся британская дипломатия последних пятидесяти лет строилась на сдерживании русских.

— Но Россия и Англия… Побойся Бога, Жорж. Мы же как кит и медведь, — принц Уэльский горько усмехнулся. — Мы физически принадлежим к разным стихиям. Мы постоянно толкаемся боками. Большая Игра в Азии, Афганистан, Персия, ваш вечный, нездоровый интерес к Константинополю и Проливам… Британский лев никогда не сможет спать спокойно, пока русский медведь бродит у ворот Индии.

— А когда мы воевали друг с другом по-настоящему, дядя? Оглянитесь на историю, — Георгий мягко, но непреклонно перебил его. — Крымская кампания? Это было нелепое, трагическое недоразумение. Ссора из-за ключей от вифлеемской церкви, раздутая газетчиками и амбициями Наполеона Третьего. Это была ошибка дипломатов, за которую своими жизнями расплатились солдаты под Севастополем и ваша легкая кавалерия под Балаклавой. У нас нет и никогда не было общих границ, которые стоило бы перекраивать кровью.

Глава 10

Принц Эдуард в Мариенбаде обожал гулять по горам.Видимо не из за того что хотел сбросить лишний вес.Уединение для королей и принцев большая роскошь.Сегодня он попросил Георгия вместе пойти его маршрутом.Погода была не очень то жаркая для лета,но светило солнце,а деревья гасили северный,холодный ветер.

-Погода меняется.Ветер принесет с севера тучи и дожди.-отметил принц Уэльский.-Когда идет дождь здесь очень скучно.

-А как же театр?

-В театре я смотрю на молоденьких актрис.-улыбнулся принц.-А оперные певицы дамы не в юном возрасте и их объем в талии не уступает моему!

Далее разговор перешел к грядущему союзу Англии и России.

Принц Эдуард тяжело опирался на трость, преодолевая очередной подъем. Несмотря на дородность, он шел упрямо, наслаждаясь редкими минутами, когда за спиной не маячили адъютанты, а единственным свидетелем его одышки был племянник и молчаливый Котов, шедший далеко позади.

— Франция — это капризная любовница, Жорж, — произнес Берти, когда они остановились передохнуть под сенью старой сосны. — Без неё не обойтись. Она сидит в самом центре Европы, и её ненависть к немцам — это тот самый мотор, который заставит наши договоренности работать. К тому же, будем честны: вы по уши во французских кредитах. Париж буквально купил вашу лояльность на десятилетия вперед.

Георгий смотрел, как ветер качает верхушки деревьев. Слова дяди били в самую точку: русская экономика была намертво привязана к французской бирже.

— Кредиты — это не союз, дядя, это форма современного рабства, — ответил Георгий, и его голос прозвучал суше, чем шелест хвои. — Париж дает нам деньги не из любви к русским балетам, а чтобы мы стали их «паровой машиной», которая врежется в немецкие фланги, когда они решат вернуть Эльзас. Но вот в чем фокус: если мы с вами договоримся напрямую, Франция перестанет быть диктатором условий. Она станет лишь дополнением к нашему союзу.

Берти вытер лоб шелковым платком. — Ты хочешь сказать, что мы должны умерить их аппетиты?

— Я хочу сказать, что ни один русский солдат не должен погибать только потому, что французские банкиры боятся за свои проценты, — отметил Георгий. — Нам нужен тройственный союз, где Британия и Россия будут «взрослыми в комнате», удерживающими Францию от преждевременной истерики. Иначе их жажда реванша втянет нас в войну раньше, чем мы успеем спустить на воду ваши линкоры и мои «триста пятые».