Берти усмехнулся, возвращаясь к более легким темам, словно пытаясь разбавить тяжесть политического прогноза.

— Знаешь, в театре всё проще. Если актриса фальшивит, её можно просто не приглашать на ужин. С Парижем так не выйдет. Но ты прав в одном: их оперные дивы в политике действительно стали слишком… объемными. Они хотят слишком многого, предлагая лишь старые долги.

Он посмотрел на Георгия с лукавством. — Если ты сможешь убедить Витте, что английские инвестиции пахнут лучше французских кредитов, ты совершишь чудо покрупнее своего исцеления. Но Витте — старый лис. Он любит золото больше, чем геополитические фантазии.

— Витте понимает силу, дядя. И я покажу ему эту силу.

Холодный ветер с севера

Ветер усилился, принося с собой запах дождя. Небо над Мариенбадом затянуло серой хмарью, и яркие краски лета мгновенно поблекли.

— Погода меняется, — Берти зябко поправил воротник своего английского пиджака. — Скоро здесь станет совсем неуютно. Пора возвращаться к теплу каминов и интригам Сент-Джеймсского дворца.

Георгий шел рядом с будущим королем, чувствуя, как внутри него кристаллизуется план.

Французский кредит:

Нужно перекредитоваться. Использовать Викторию и связи Эдуарда в Сити, чтобы выбить почву из-под ног парижских банкиров.

Берлин:

Вильгельм скоро узнает о его встречах с Берти. Начнется давление.

Лондон:

Это не просто визит к кузине. Это попытка перехватить управление европейским хаосом.

— Дождь — это хорошо, дядя, — сказал Георгий, когда они начали спуск. — Он смывает пыль. А нам в Европе нужно очень много воды, чтобы смыть ту грязь, которую мы накопили за тридцать лет мира.

Берти ничего не ответил, но Георгий видел по его лицу: «веселый принц» уже вовсю обдумывал, как представить это «новое видение» своим министрам, чтобы те не сочли его окончательно обезумевшим от мариенбадских вод.

Гатчина и Петербург теперь казались Георгию лишь тыловой базой. Настоящий фронт открывался там, где туман Ла-Манша встречался с английской сталью. И Виктория с её фотоаппаратом была в этой операции его лучшим разведчиком.

-Мы здесь вдвоем и нет чужих ушей.И потому я честно скажу тебе,Жорж.Ты мне нравишься.-улыбнулся принц.-Но ты только цесаревич.У тебя нет рычагов на Ники и на Витте.Как только у Ники родится сын,ты станешь всего лишь еще одним великим князем в большой семье.Один твой шаг в сторону и тебя отправят в Крым в опалу,разводить виноград.Как там в Крыму твой дядя великий князь-Александр Михайлович?

Слова принца Уэльского прозвучали резче, чем порывы северного ветра, пробивавшиеся сквозь кроны сосен. Эдуард, несмотря на свой добродушный вид и репутацию «веселого гуляки», сейчас препарировал политическую реальность с точностью хирурга. Он попал в самую болезненную точку.

Георгий остановился, опираясь рукой о шершавый ствол дерева. Он посмотрел на Берти — тот стоял, тяжело дыша, но его взгляд был острым и ясным.

— Вы чертовски правы, дядя, — негромко ответил Георгий. — В этом мире титул — лишь право стоять на шаг впереди других во время панихиды. И если завтра Аликс родит сына, мой голос в Петербурге станет не громче шепота лакея.

Берти кивнул, довольный тем, что племянник не стал играть в обиженное достоинство.

— Именно. Поэтому я и спрашиваю про Сандро. Ваш Александр Михайлович — человек с головой, но он тоже в своего рода почетной ссылке в своем Ай-Тодоре. Он строит планы великого флота, пока другие великие князья строят виллы в Ницце. Скажи мне, Жорж... ты ведь ставишь на него?

Глава 11

Мария Федоровна вернулась из Праги в облаке новостей, запахе дорогого дорожного парфюма и с ворохом впечатлений от пражского двора. За вечерним чаем в гостиной отеля она, наконец, смогла выдохнуть, сняв шляпку и позволив себе расслабиться в присутствии сына. Георгий, выбрав подходящий момент, рассказал ей о своих встречах на скале и чаепитии у дяди Берти.

— О, милый, Тория! — императрица всплеснула руками, и в её глазах мелькнула искренняя грусть. — Она замечательная девушка, умная, тонкая... Но, Георгий, она ведь немного старовата для тебя. Ей уже тридцать один, а в нашем кругу это, увы, почти приговор.

Она сделала глоток чая и покачала головой, глядя куда-то сквозь стену, словно видя свою сестру Александру, принцессу Уэльскую.

— Бедная Тория. Моя сестра Александра буквально тиранит её. Она не желает отпускать дочь от себя ни на шаг, превратила её в свою личную секретаршу и компаньонку. Боюсь, что её ждет печальная судьба старой девы при лондонском дворе. Александра слишком любит своих детей, но эта любовь… она душит.

Георгий слушал мать, и внутри него просыпался холодный расчет тактика.

«Старая дева», — подумал он. — «В 1899 году тридцать лет — это закат. А в моем мире — это самый расцвет интеллекта и женской силы».

— Именно это мне в ней и понравилось, Мамá, — спокойно произнес Георгий, помешивая ложечкой в чашке. — У неё есть то, чего нет у шестнадцатилетних принцесс из ваших альбомов. У неё есть характер, выкованный в этой самой «клетке». Она наблюдательна, она остра на язык и она… она настоящая.

Мария Федоровна внимательно посмотрела на сына. Её материнское чутье, отточенное годами интриг, забило тревогу. — Ты говоришь о ней с таким интересом, какого я не видела у тебя годами. Жорж, неужели ты всерьез думаешь о ней как о партии? Это вызовет дипломатический скандал. Александра ни за что её не отпустит, а Ники может не понять твоего выбора.

— Ники поймет то, что я ему объясню, — сказал Георгий, и в его голосе снова прозвучал металл, который так пугал врачей. — Мне не нужна декоративная жена, которая будет падать в обморок при виде карты военных действий. Мне нужен человек, способный понять, почему я трачу миллионы на радиостанции Попова и линкоры, а не на новые бальные платья.

Георгий понимал, что ситуация с Викторией — это не просто романтический интерес. Это была возможность:

Через Викторию можно было наладить неформальный канал связи с Лондоном, минуя неповоротливое министерство иностранных дел.

Ему нужен был соратник, а не «хрустальная ваза».

Если он сможет «выкрасть» Викторию из-под опеки её матери, это покажет всем, включая Ники и Аликс, что Цесаревич — самостоятельный игрок.

— Мамá, — Георгий накрыл руку матери своей ладонью. — Вы сами сказали, что её тиранят. Неужели вы, с вашим добрым сердцем, не хотели бы спасти племянницу от такой судьбы? Переезд в Россию, титул супруги Наследника… это ли не лучший финал для «бедной Тории»?

Мария Федоровна замолчала. Идея «спасения» близкого человека всегда была её слабым местом. Она представила лицо своей сестры Александры, когда та узнает о таком предложении, и на её губах появилась легкая, почти озорная улыбка.

— Ты невозможен, Георгий. Ты превратил политику в роман, а роман — в военную операцию.

— Жизнь — это и есть операция, Мамá. Главное — правильно выбрать союзников.

После ужина в дверь постучали. Вошел Котов, держа в руках небольшой сверток. — Ваше Высочество, курьер от принцессы Виктории. Просила передать лично вам.

Георгий вскрыл пакет. Внутри были две фото: та самая фотография, сделанная на скале. На ней он выглядел суровым, сосредоточенным, смотрящим куда-то за горизонт.Второе фото- сама Виктория,серьезно смотрящая куда -то,словно в тяжелых раздумьях. На обороте изящным почерком по-английски было написано:

«Для того, кто видит дым будущих пожаров. Надеюсь, на завтрашнем чае вы споете мне о том, как их потушить. Т.».

Георгий спрятал фото в нессесер. Мариенбад переставал быть скучным курортом. Он становился полем боя за будущее, где главной ставкой была женщина, которую все списали со счетов, но которая могла стать его самой верной броней.

Шли дни за днями, наполненные мягким августовским солнцем и размеренным ритмом курортной жизни. Мариенбад, казалось, выдохнул облегченно: визит двух высоких семейств протекал без скандалов и лишнего шума. Мария Федоровна и принц Эдуард проводили часы за длинными чаепитиями, обсуждая семейные дела, датских родственников и, разумеется, «несносного Вилли», чей воинственный дух в Берлине тревожил обоих.