Но сон не шел, и вместо него в голову упорно лез отрепетированный танец под ритм хоровода. Шаг, шаг, поворот корпуса, поднять руки, опустить. Под счет Зуры это казалось проще, чем представлялось сейчас, в теплой серости утра под одеялом. Сегодня вечером ритм мне будет задавать уже не голос старшей жрицы Петунии, а живая песнь Черных, которую я еще ни разу в жизни не слышала.

В дверь стукнули.

— Янка, проснулась? Это я.

Голос Гиль. Он как будто стал ниже и глубже? Почти как у Шафталь.

— Угу. Заходи.

Дверь приоткрылась. На пороге возникла бывшая графиня в своем нынешнем алом великолепии: винного цвета роба с тонкой золотой вышивкой по подолу, идеально уложенные каштановые волосы, безупречно гладкое лицо.

После переезда в Гибискус внешность Гиль день ото дня наливалась силой и красками, как ядовитый цветок в оранжерее. С нее окончательно сошла растрепанность первых недель, — теперь передо мной стояла не сломанная дворянская дочка, а лучшая ученица Алого дома, с идеальной выправкой, сладкой улыбкой и тяжелым взглядом. Такую я бы точно не посмела хватать за горло.

— Тебя матушка Шафталь хочет видеть. У себя в чайной.

— Меня?

— Ага.

Я молча села в кровати.

— Зачем?

Гиль изящно передернула плечиками, проплывая по моей комнате от двери до стола. Ее взгляд скользнул по моим вещам, коснулся собственного отражения в зеркале, потом вернулся ко мне:

— Не знаю. Сама скажет. Просила прийти, как соберешься. — Поправив выбившийся из прически локон, девушка так же плавно направилась обратно к выходу. — Это не приказ настоятельницы, поэтому можешь сначала позавтракать, а в Алой подадут десерты. Только не затягивай.

— Угу.

Гиль чуть кивнула и ушла.

Я какое-то время сидела, обхватив колени, и смотрела на сомкнувшуюся за ее спиной створку двери.

Алая принцесса хочет меня видеть. Причем, почему-то именно в свой триумфальный день: Венец жизни сегодня ночью возложат именно на Шафталь. Вряд ли эта расчетливая красавица зовет младшую жрицу чужого дома просто чаю попить.

Хотелось зарыться куда-нибудь в недра кровати и больше оттуда не вылезать. У меня и так дел навалом, а тут еще интриги какие-то разгребать.

В чайной комнате Гибискуса было тепло, тихо и пахло чем-то невозможно дорогим. За всю жизнь мне ни разу еще не удавалось забраться настолько высоко по социальной лестнице, чтобы роскошь с порога била людей в нос.

Помещение по размеру отличалось от Янтарной чайной не сильно. А вот по обстановке... У нас все было сделано из светлого дерева, простых тканей и практичной утвари, которая врастала в комнату как опята в пень: на своем месте каждая из вещей угнездилась еще лет двести назад и двигаться больше не собиралась.

Здесь же… Я не удивилась бы, узнав, что убранство в Алой меняют каждый сезон. Или вообще под настроение Шафталь.

Сначала взгляд встречал низкий стол в центре комнаты, целиком вырезанный из куска местного аналога мрамора. Его окружали небрежно разложенные по ковру тонкие шелковые подушки в нескольких оттенках алого, подобранные в нежный градиент от темного, почти бордового, до пыльного розового. По стенам водопадами стекали длинные полупрозрачные занавеси, между ними виднелись узкие зеркала в позолоченных рамах. У дальней стены, на малахитовом подносе, драгоценными камнями переливались разноцветные масла в маленьких склянках. Их запахи сплетались так искусно, что отделить один от другого не получалось: но надышаться я не могла, настолько общий аромат чайной околдовывал.

Гибискус умел удовлетворять самые экзотические желания своих клиентов, любую жажду, любую страсть. Поэтому местные мастерицы знали толк в эстетике.

— Заходи, садись. — Голос Шафталь казался мягче, чем мне запомнилось во время испытания. — Только обувь сними у порога.

Принцесса сидела на одной из подушек по-восточному, поджав под себя ноги, в простом домашнем халате из карминового шелка, с распущенными темно-кофейными волосами. Ни яркого макияжа, ни лишних украшений: просто очень красивая молодая женщина на пике утренней неги.

И, надо сказать, так она выглядела еще опаснее, чем при полном параде.

Понятно, почему Шафталь считается лучшей и самой влиятельной жрицей в «Саду». Ее природные данные могли затмить нас всех, вместе взятых.

Я скинула мягкую обувь у двери, прошла босиком по теплому ковру и осторожно опустилась на свободную подушку напротив. Соблюдать осанку под пристальным взглядом принцессы было непросто, но я честно старалась.

После Зимнего водворения весь храм неделю отсыпался.

Первые два дня я не могла даже толком встать с кровати. Хильда заглянула ко мне на следующее утро, потрогала лоб, нахмурилась. Налила в чашку какую-то горькую дрянь, проследила, чтобы я все выпила и не вывернулась наизнанку, ушла довольная обратно в лазарет.

К вечеру я смогла спуститься в трапезную. Через день — уже принимала клиентов.

Желающих повертеться под плеткой и получить в лицо порцию изощренных оскорблений в Эркере оказалось немало. Сработало сарафанное радио: после Фишке ко мне прибились еще двое госслужащих. Один подворовывал из казны, второй планировал развестись и потихоньку тащил из дома все ценное, что по закону пришлось бы делить. Оба стали постоянными клиентами. Затем потянулась цепочка дворян, в один из пятничных вечеров на огонек заглянул ученый муж, а вишенкой на торте оказалась парочка благочестивых на вид клириков, после которых браслет научился превращаться в страпон.

В одном только январе мне так часто приходилось отпускать поскуливающим мужчинам грехи, что мышцы на правой руке стали заметно рельефнее левой, а я всерьез задумалась о карьере в цирке или театре Куклачева.

И вот, на четвертый после Водворения день вновь заявился Фишке. На этот раз я даже была ему рада: после ритуала настроение располагало как следует отвести душу, проораться и закатить скандал. Плетка впервые обратилась изящным тонким кнутом, — новый инструмент позволял не только лупцевать изменщика, гоняя его по всей комнате, но и накидывать на шею Фишке шелковые петли для качественного удушения. Из приемной он выползал на четвереньках, а я ни зги не могла увидеть в густом красном тумане: браслету потребовалось целых десять минут, чтобы все впитать.

Стало чуть легче. К концу первой недели у меня даже хватило моральных сил снова взять в руки книжицу с кусочком угля и перечитать записи по делу Шанны.

Каждая строка теперь казалась чужой, факты — смешными и абсолютно неважными. Имена очевидцев, чьи-то шаркающие шаги, вежливые дворяне... Все это писала другая Яна, в прошлой жизни. Трусиха, которая еще не знала, что двадцать пять лет назад случилась желтая комната. Слабачка, тщательно отгородившаяся от тяжелых воспоминаний и вины за содеянное.

Что мне Фишке? Это себя я хотела как следует отстегать, оставить россыпь полос по всему телу, почувствовать во рту кровь — ее вкус всегда отрезвлял, а я после Зимнего водворения чувствовала себя беспробудно пьяной.

Но я не могла себе позволить остановиться. Дома остался Лешка, и я к нему вернусь. Хотя бы затем, чтобы рассказать, что сестра у него — последняя дрянь, которую нужно было бросить еще в приюте. Но это потом.

Сейчас требовалось вновь собрать себя в кулак и решить проблему с Шанной.

Хорошо, что у меня было время подумать. Потому что к концу второй недели весь храм кипел подготовкой к Фестивалю зимних огней.

Фестиваль — главное светское событие не только в «Саду», но и в Эркере с его окрестными землями.

В отличие от Зимнего водворения, куда не допускался никто, кроме жриц и послушниц, на Фестиваль стекалась вся местная элита. Богатые клиенты пяти домов, родовитая знать, императорские вельможи, политики... Заглядывали даже люди из столицы, Арка.

Все расходы покрывались из их карманов: по словам Тарши, каждый год спонсоры соревновались, кто оплатит самую дорогую часть праздника или сможет порадовать жриц наиболее роскошным подношением. А потом весь год об этом гремели сплетни.