— Я умру, — не угроза, исключительно сухая констатация факта. В моем состоянии и глоток воды мог вызвать непредсказуемые последствия, а они мне под нос суют химическое оружие.

— Не умрешь. Пей.

По глазам было видно, что либо я делаю это по своей воле, либо в меня варево вольют насильственными методами. И, возможно, даже не через рот.

Я выпила. Не умерла, но за следующие несколько минут прошла все стадии принятия неизбежного, включая короткое путешествие до общей умывальной по соседству, где меня очень невежливо вырвало в каменный таз.

Зато голова прояснилась. А вместе с этим пришло понимание масштабов вчерашнего позора.

Я на пьяную голову споила и поколотила забытого бога урожая на глазах у пяти принцесс. Поклонилась им так, что чуть не упала. Несла какую-то чушь.

Слава всем известным Лешке святым, что фавну пьянка и трепка помогли.

Женщина с косой ждала молча. Когда я наконец смогла стоять, не держась за стену, она кивнула:

— Иди в купальню. Тебе все приготовили. Потом за тобой пришлю.

И ушла. Видимо, чтобы не дышать моим амбре, приправленным теперь еще и запахом свидания с тазом.

Купальня Янтарной оказалась маленькой, теплой и пахла травами так густо, будто где-то под лавками прятался стог свежескошенного сена.

Один низкий бассейн, по пояс. Несколько полок с брусками мыла, льняные полотенца, гребни, разные склянки с надписями, которые я не успела разобрать. На каменной лавке возле бассейна — сложенная одежда: простая медовая роба без узоров, белая нижняя рубаха, мягкая обувь на тонкой подошве.

Все теперь мое.

Я разделась, забралась в воду, и в первый раз с момента вселения в это тело почувствовала, что оно действительно мое: усталое, ноющее в плечах и пояснице, благодарное за горячую воду и недовольное всем, чем последние сутки я его кормила. А я ведь и вспомнить не могла, чем.

Но к сливовому вину я больше не прикоснусь, спасибо.

Ванна помогла сфокусироваться, собрать себя из разжиженных похмельем кирпичиков обратно в что-то хотя бы отдаленно напоминающее приличную женщину. Все неприятные запахи удалось соскоблить с себя мылом и какой-то плетеной из жесткой соломы мочалкой, заодно приведя кожу в божеский вид.

И волосы! Мои шикарные рыжие кудри, умоляю, простите, что мы все это время обходились без нормальных масок и бальзамов! В этом странном мире выбирать было особо не из чего.

Но в купальне Янтарной все-таки нашлись скляночки с чем-то, предназначенным, судя по надписям, для смягчения и блеска волос. А еще какая-то зеленоватая жижица для кожи. Я щедро намазалась всем, чем смогла (зелье для удаления волос я нашла в первую очередь и отставила от себя подальше, чтобы, не дай бог, не перепутать), закрыла глаза и сидела в воде до тех пор, пока кожа на пальцах не пошла рябью.

В коридоре меня встретила та же женщина с косой. Окинула придирчивым взглядом и кивнула.

— Пойдем. Тебя ждут.

— А вас как зовут?

— Майра. Старшая жрица.

И больше ни слова о себе. Янтарная, видимо, не разменивается на пустые разговоры с новыми послушницами. Я мысленно занесла Майру в графу «строгая, но не злая» и пошла за ней, стараясь не отставать.

Дом Янтарной водяной лилии оказался устроен основательнее, чем я ожидала. Длинная галерея с окнами во внутренний двор; двери по обе стороны — комнаты послушниц и жриц, у каждой своя. Лестница вниз. Чайная комната, в которую посторонним нельзя. Лазарет. Молельный зал с маленьким алтарем и неизменным курящимся пучком трав. Еще одна галерея — тут мой все еще покореженный мозг сдался.

Я пыталась запоминать повороты, но Тесей в моей ситуации точно бы спасовал и запросил клубок.

— Освоишься, — обнадежила Майра, не оборачиваясь. — Все осваиваются.

В одной из галерей навстречу нам попалась невысокая женщина.

Тонкие черты лица, высокие брови, темные собранные волосы и манера держать спину, по которой сразу было видно: либо аристократка, либо очень хочет ею быть. Янтарная роба сидела на ней безупречно: вышивка по краю рукава, узкий пояс. Шла она нам навстречу неторопливо, не уступая дорогу, — пришлось отступить нам.

Декабрь в Аркане уже в первые свои дни вытряхнул на Эркер столько же осадков, сколько в моем родном городе еле-еле наскреблось бы за всю зиму.

Снег теперь валил почти каждый день. Крыши «Сада» вспучились густыми хрустящими шапками, хозяйственные жрицы по утрам взбирались на чердаки, осторожно сбрасывали снег с карнизов во двор и сбивали бахрому сосулек.

К концу первой недели город стоял по колено в белом, к концу второй — наполнился руганью торговцев и рабочих, которые уже натрудили спины бесконечными раскопками, к концу третьей люди предпочли с позором сдаться на милость стихии и сидеть по домам.

После чего, разумеется, погода смилостивилась и сыпать перестало: начался этап диких морозов.

Я наблюдала за этим из окна своей комнаты, куталась в два одеяла и мечтала вернуться к цивилизации, централизованному отоплению и кофемашинам с горячим шоколадом.

Послушниц в храме оказалось всего одиннадцать. С учетом меня, Гиль, Вилы и Руфи. До массового побега их было девять, потом стало семь; теперь четверо новеньких пополнили ряды.

Часть классов держалась за счет младших жриц, которым работа с духами давалась с трудом, из-за чего им полагалось досидеть за учебой еще какое-то время. Нив, к моему удивлению, оказалась среди них. Я думала, что после повышения младшим жрицам уже не приходится ходить на общие уроки, — но нет: до уверенной работы с потусторонним некоторым приходилось доползать по нескольку лет.

— Четыре года в послушницах, — она как-то обмолвилась за обедом. — Я думала, никогда не дождусь.

Я мысленно отметила этот факт. Видимо, мне в жрицы не пробиться до конца срока, который назначил инкуб: придется выкручиваться и расследовать смерть Шанны как есть, из положения в самом низу карьерной лестницы.

Учили нас плотно. С раннего утра — общий урок с настоятельницей в большом зале, куда сгоняли послушниц «Сада» со всех пяти домов. Варга вплывала каждый раз в облаке дыма, как гусеница из «Алисы в стране чудес», и говорила часто такими же загадками, — вперемешку с отборной руганью, угрозами разжаловать в прислужницы и выносительницы ночных горшков, частыми визгами про розги и другими полезными воспитательными элементами.

Бабка вела практику с мелкими духами. Их посезонно отлавливали где-то вокруг и внутри города, потом закатывали в специальные стеклянные банки, как овощи с дачи; таким образом «соленья» долго хранились до прихода новых поколений будущих жриц. Сами духи относились к такому плену по-разному: кто-то меланхолично спал, отрезанный от своей стихии, кто-то пытался бушевать сразу, как только банку доставали на свет, но почти все были слишком слабыми, чтобы натворить дел даже в руках совсем неопытных послушниц.

Каждой из нас по очереди подсовывали такой сосуд. Сделать нужно было обычно что-то совсем простое: воздействовать на потустороннее через канал своего дома, заставить подчиниться, выполнить определенное задание или исчезнуть. Последнее сделать просили реже всего — Варга расточительностью не страдала, поэтому предпочитала отмутуженных юными «шаманками» духов пихать обратно в банку и уносить на склад.

Привилегией Янтарной была возможность потрогать учебный материал: вытащить его руками наружу, потискать или, наоборот, отлупить. Мне такой подход нравился. Большинство мелких духов почему-то оказывалось довольно милым на ощупь, и я каждый раз вспоминала Гастронома. Приходилось сублимировать тоску по мягкому животу котяры жамканьем пухохвосток — шкодливых полтергейстов, которые заводились у нерадивых хозяек. Внешне они напоминали полупрозрачных юрких шиншилл с огромными хвостами из пыли и мелкого сора. Одна такая могла за час замусорить идеально вымытую комнату до состояния годами не убираемого хлева.