Действительно, пока Лешка далеко, все остальные меня волнуют мало. Ну, разве что о Нив я могла бы позаботиться искренне — и то, только потому что она первая меня спасла.

Как ни странно, моя реплика графиню явно успокоила. Эгоистичность была ей понятна и предсказуема. Уже неплохо.

Я подошла к Гиль чуть ближе и заметила распухший нос, красные глаза, кое-как заплетенные в растрепанную косу волосы. Графиня делала прическу в темноте, на ощупь, и руки дрожали уже тогда.

— Шпильку убери, пожалуйста, — попросила я тихо. — Я тебя не сдам, обещаю. Слово даю. Просто давай поговорим как нормальные люди.

— А с чего мне тебе верить?

— А с того, что если бы я хотела тебя сдать, я бы уже визжала на весь двор, а не торчала бы тут с тобой как идиотка. Думай головой, благородная.

Гельстильга помедлила, поджала губы и нехотя опустила руку. Жемчужина на верхушке украшения тускло блеснула и исчезла в складках плаща.

— Говори, — сухо разрешила девушка.

Я сделала еще один маленький шаг ближе. В голове у меня зудело одно смутное, едва уловимое чувство. Такое появляется, когда нужное слово вертится на языке, но еще не произнесено. За мгновение до осенившей тебя догадки — или в момент, когда рука только подносит кусочек пазла к фигурному просвету в общей картине, но ты уже понимаешь, что он идеально туда встанет.

По странному наитию я внимательно всмотрелась в бледное лицо Гиль... и меня как будто за руку потащили куда-то в темноту.

Длинный коридор с высокими окнами. Маленькая девочка, лет шести, бежит босиком по холодному полу, до заплаток залюбленная тряпичная кукла в руке бьется об подол платья. В конце коридора — приоткрытая дверь спальни. Оттуда тянет холодом и тишиной, заполнившей комнату как затхлая вода.

Худая женщина на широкой кровати: нарядная застывшая восковая фигура. Ее каштановые волосы — точь-в-точь как у Гельстильги — расчесаны и уложены вокруг осунувшегося лица затейливыми кольцами. Так сделали, чтобы скрыть запудренные язвы и пролежни: вдруг кто-то решит заглянуть сквозь траурную вуаль. Еще недавно теплые и ласковые руки — сейчас больше похожие на ветки мертвого дерева — чинно покоятся на впалой груди. У изголовья кровати нещадно коптят свечи.

Девочка взбирается на постель, цепляясь за покрывало. Укладывается рядом с матерью и обнимает ее за шею, пытаясь вложить тряпичную куклу в закоченевшую уже ладонь. Шепчет что-то отчаянно и плачет.

«Я не уйду. Я не уйду, я никуда не уйду, не уходи и ты» — голос звучит уже взрослый, принадлежащий нынешней Гиль.

Картина дрогнула, рассыпалась и собралась снова. Та же девочка, — чуть постарше, лет восьми, — стоит в холле с букетом цветов, наспех сорванных в саду поместья. Перед ней, на широкой парадной лестнице, возвышается отец.

Гиль кое-как удержалась на ногах, выпрямилась и застыла посреди комнаты, опустив голову. Плечи у нее мелко тряслись. По грязным щекам, прорезая дорожки в налипшей пыли, одна за другой стекали крупные слезы. Девушка даже не пыталась их утирать: все ее силы явно уходили на то, чтобы просто не упасть и не зарыдать в голос.

Старуха шагнула следом, не вынимая мундштука изо рта. Мне все больше казалось, что трубка — это отделяемый дыхательный орган настоятельницы, жизненно важный и поэтому таскаемый везде за собой. Если ее сломать, бабка рассыплется в прах как Кощей Бессмертный с его иголками в яйцах, зайцах и ларцах.

Дверь за собой Варга аккуратно прикрыла ногой. А вот это уже очень плохо.

Еще со времен детдома, я прочно усвоила: когда человек сначала проламывает твои границы как танк, а потом, на контрасте, меняет подход на неторопливый, тихий и деловитый — за спиной у такого гостя прячется топорик, и тебе сейчас будут снимать скальп.

Шоу только начиналось.

— Сидеть, — коротко бросила она мне, хотя я и так сидела.

Ладно, пока благоразумно промолчим.

Пуская пряный дым к потолку, Варга по-хозяйски обошла Гиль по кругу. Остановилась у нее за спиной, поцокала языком, сплюнула куда-то в сторону и тут же резко дернула на себя рваный край платья.

Я невольно поморщилась. По спине графини, наискось, бежали вспухшие красные полосы. Штук семь, не меньше; кожа вокруг них набрякла, кое-где на тонких ссадинах засохли капельки крови. Били не в полную силу, но и без лишней жалости, — как раз так, чтобы навсегда оставить шрамы только на психике. Я в своей жизни видела достаточно следов чужих кулаков и ремней, чтобы отличить запал от расчета. Тут читался расчет.

— Видала? — Варга кивнула мне, не оборачиваясь. — Полюбуйся. И запомни хорошенько, потому что в следующий раз, если эта дура опять что-нибудь учудит, рядом с ней располосую и тебя, за недосмотр.

А с хрена ли это вдруг?! Мне официально теперь нянькой-мамкой работать?

— Поняла, матушка, — я ответила покорно и тихо, стараясь не выдать интонацией, что зубы стиснуты, а в горле толпятся маты.

— Ничего ты пока не поняла. — настоятельница так же грубо пришлепнула рваную ткань обратно, прямо на свежие рубцы. Бедняжка Гельстильга вздрогнула, но не издала ни звука. — И ты. Слушай сюда, благородная. Повторять не буду.

Варга встала прямо перед Гиль. Она была ниже графини почти на голову, но все равно каким-то мистическим образом ухитрялась нависать над заплаканной дворянкой как палач над лежащим на эшафоте преступником.

— Сегодня тебе всыпали по-доброму. По-доброму, ты поняла меня? — костлявые пальцы подцепили подбородок графини, заставляя ту поднять лицо и посмотреть в выцветшие от старости глаза Варги. — Чтобы дошло, что бегать отсюда не надо. В следующий раз, если опять рыпнешься, я велю Кхазу бить по-другому. Исполосует он тебя так, что ни один лекарь в Эркере потом эту спину не разгладит. А клиентам рваная спина без надобности, даже в Фиолетовой.

Кхаз? Где-то я уже слышала это имя. Жених Нив, оказывается, умеет «по-доброму» лупить женщин. Ох, не нравится мне эта деталь.

Гиль молчала, сжав губы. Слезы продолжали капать с ее подбородка на грудь.

— И тогда жрицы из тебя не выйдет, — спокойно, почти буднично продолжала настоятельница, и от этой будничности по моей собственной спине прошел холодок. — Шафталь как раз давеча жаловалась, что в Алом прислуги не хватает. А характер у нее, скажу тебе, не сахарный. Тебе, дочь графская, очень понравится.

Гельстильга повела подбородком, отталкивая руку старухи, посмотрела на меня и вновь уткнулась взглядом в пол. Лицо у нее было совершенно белое, мокрое, с размазанной грязью на скулах, и в глазах стоял такой тяжелый, обреченный ужас, что мне захотелось встать между ней и бабкой.

Я этого не сделала — не помогло бы ни Гиль, ни мне, только еще больше разъярило бы Варгу— но захотелось сильно.

— Я поняла, — еле слышно проговорила девушка.

— Громче.

— Я поняла, матушка.

— Вот и славно.

Настоятельница усмехнулась, развернулась ко мне и задумчиво затянулась дымом из трубки. Решала, а не потащить ли заодно и меня под розги добросердечного Кхаза?

Ну уж нет, я это тело в обиду не дам, — даже, если придется подраться с каждым любителем воспитательных пыток в этом храме.

Я подняла голову и посмотрела прямо в глаза Варги. Бабка не первый день в бизнесе, наверняка отлично умеет отличать покорность от слабости. Или нет?

— Что-то еще, матушка?

Вспомнился инструктаж Асмодея. Была не была, попробуем вскрыть и Варгу!

Я посмотрела настоятельнице в лицо и попробовала сфокусироваться, вобрать в себя ее образ целиком и попробовать заглянуть дальше. Чувство было, как будто я присматривалась к дальнему предмету в полумраке: глаза чуть сощурились, сознание напряглось и...

Хмурое утро, за окном едва-едва пробивается свет.

Небольшой деревянный кабинет, весь заставленный какими-то сундуками, шкафами с храмовой утварью, книгами и свитками.

Варга стоит перед широким столом. Блеклые глаза хищно прищурены, тонкие старческие губы покусывают неизменную трубку.