По другую сторону столешницы мечется из стороны в сторону дородный мужчина. Дорогие ткани на его полной фигуре сидят плохо, он потеет, злится, стучит по столу; настоятельницу веселит торчащий посреди чуть оплывшего подбородка темный клочок бородки.

С трудом, но я узнаю этого невротика. Тот самый отец из видения Гиль, только теперь уже через призму памяти другого человека: старуха явно опытнее Гельстильги, лучше понимает ситуацию и по-своему интерпретирует детали, которые подмечает.

Самая привлекательная из них — тяжелый кожаный кошель, который граф Винц кладет на стол с глухим звяканьем.

«Я плачу вдвое, — говорит он, и голос ломается, делаясь выше и нервознее: сделка для мужчины явно вопрос жизни и смерти. — За молчание и за то, чтобы она отсюда не вышла. Это все, что от вас требуется. Остальное — ваша забота».

Я думала, на этом все.

Увидишь духа, сможешь как-то с ним взаимодействовать — и тебя берут, а остальному учат потом. Логично же, нет? По крайней мере, так это работает во всех известных мне сказках про избранных и магические академии.

Но в волшебных борделях, видимо, система отбора построже. Подозреваю, что знаменитый мальчик со шрамом на лбу тут бы как раз не выжил.

Из кандидаток в послушницы после первого испытания осталось всего пятеро. Я, Гиль, Вила и еще две девушки, которых до этого я толком не разглядела, слишком тряслась после танца.

Первая — тоненькая, с длинной русой косой, покусывающая губы и что-то бормочущая себе под нос; вторая — постарше, угрюмая, с чуть вздернутым подбородком и упрямо сведенными бровями. Чем-то она мне напомнила Гельстильгу из коридора после купальни, — не нынешнюю сосредоточенную тихую Гиль, которая то и дело бросала задумчивые взгляды в сторону принцесс, особенно властной красавицы из Алого.

Проваливших испытание к этому времени уже увели. После чего зал, под завязку наполненный страхом, паникой и жаром распаленных волнением девичьих тел, вмиг стал гораздо просторнее и холоднее.

Принцесса Гибискуса, в которой я теперь точно признала Шафталь, вернулась к своему креслу, но садиться не стала — встала рядом, опершись рукой о высокую резную спинку, и оттуда оглядела нас с видом хозяйки, прикидывающей, какую из пяти куриц пустить на суп, а какую оставить на яйца.

Понятно, почему даже Варга не любит с ней связываться.

— Увидеть сущность болотных огней сумеет любая деревенская знахарка, — в медовом голосе прозвучала открытая издевка. Чуть прикрыв золотисто-зеленые глаза, красавица патетично продолжила: — К нам приходят за пониманием, покоем и прощением те, кому больше некуда податься. Духи, доведенные до отчаяния, могут утащить с собой за грань и живых людей. Помните об этом, когда начнете работу.

Алая принцесса подала знак рукой, и в дальнем конце комнаты открылась еще одна дверь. Не зал, а муравейник какой-то, с кучей ходов.

Из темного проема, один за другим, вывели — кого под руки, кого почти волоком — пять человек.

Я мысленно хмыкнула. Наверняка готовили больше: держали про запас целую партию страдальцев, а как отсеялись кандидатки, ровно столько же лишних бедолаг увели обратно. Хозяйственно. Все под расчет у бабки, как гвозди в лавке.

Их усадили на низкие табуреты в ряд, посреди светлого круга, лицом к нам. Люди казались очень разными, связанными только одним общим признаком: за каждым следовала потусторонняя тень.

Первым был грузный пожилой мужчина в богатой, но измятой и чем-то заляпанной одежде, которая едва на нем сходилась. Обладатель круглого лица с постоянно двигающейся челюстью и маленькими цепкими глазками. Что-то в нем было от Варги — за широким лбом щелкали костяшками такие же, как у старухи, невидимые счеты, бесконечно отнимающие убыль от прибыли. Торговец? Тоже чей-то хозяин? Над ним висел дух, похожий на мокрую серую мешковину. Призрачная тряпица облепила плечи толстяка и все тянулась к его широкому что-то жующему рту.

Рядом сидела молодая женщина с пустым лицом и обкусанными до крови ногтями. Она без остановки монотонно раскачивалась вперед-назад, то приобхватывая себя за плечи и зябко ежась, то опуская худые руки на колени и нервно теребя в руках ткань подола. Выглядело это жутко, если честно. Вокруг молодухи вилось что-то маленькое и бесформенное, бесконечно мельтешащее со всех сторон сразу: то зароется в светлые волосы, то к щеке прильнет. Отчаянно пытается привлечь внимание? Просит о чем-то? От одного взгляда на этого беспокойного подселенца начинало рябить в глазах.

За ней на соседнем табурете сгорбился костистый старик: неподвижный, прямой, с лицом, будто вырезанным из старого картофельного клубня. В воздухе над седой головой подрагивало марево, как над раскаленным камнем, хотя в зале было прохладно.

Четвертой оказалась худенькая девочка лет семи, чьи ноги даже до пола с табурета не доставали. Естественно перепуганная: привели непонятно куда, усадили между странными взрослыми. Верхняя губа малышки дрожала, но она мужественно удерживалась от рева, — только сильнее прижимала к груди грубо вырезанного из дерева зайчонка. Вокруг нее от пола тянулась широкая и высокая тень, похожая на перевернутую медузу: щупальца гладили девочку по голове. Особенно плотно призрак сгущал свой кокон со стороны старика, создавая между ним и ребенком почти непроницаемую густую пленку. Второй страдалец, видимо, беспокоил духа гораздо меньше, — в его стороне тень оставалась прозрачной и едва заметной.

Пятерку замыкал крепкий краснолицый парень лет двадцати — двадцати пяти: гора мышц с огромными ручищами, которые от запястий до предплечий были сплошь покрыты шрамами и ожогами. На заводе работает? Или кузнец-ремесленник? Я плохо понимала уровень индустриального развития этого странного мира. Но громила чем-то неуловимо напомнил мне Лешку, из-за чего сердце на мгновение тревожно сжалось. Парень то улыбался непонятно чему, то замирал и начинал беззвучно плакать, не меняя улыбки. Такому бы на городских площадях красоваться, да девок с ума сводить, а тут... Вокруг головы краснолицего свивалось в кольцо что-то золотистое и теплое на вид. Когда эта странная штука застилала парню глаза, его улыбка растягивалась шире, а лицо делалось еще безумнее.

— Каждого из них мучает дух, — продолжила Шафталь, и в голосе принцессы не нашлось ни тени жалости, одна деловитая скука. — Кого давно, кого недавно. Привезли этих несчастных родные. Попросили помощи за приличные пожертвования храму. Помогать будете вы. Тянете жребий, чтобы было честно.

Из темноты вынесли широкую медную чашу. Я украдкой заглянула внутрь: на дне лежали свернутые полоски бумаги. Молчаливая жрица в фиолетовом — та, что нас привела, — обошла нашу шеренгу, и каждая вытянула по одному «счастливому билету». Я развернула свой: на серой бумаге кривовато, от руки, было выведено имя.

— Зовете вслух — ваш клиент поднимет руку, — Алая принцесса, продолжая говорить, уселась обратно в кресло. — Дальше делайте что посчитаете нужным. Вон стол, — короткий кивок влево. — На нем разложено все, чем дозволено пользоваться. Рассчитывайте свои силы, духам все равно, есть у вас опыт или нет. Когда закончите, и человек покинет зал, — расскажете, что его мучило и почему. Насколько сможете понять. После этого мы вынесем вердикт, проходите вы испытание или нет. Если да — то в какой из домов. Все понятно? Приступайте!

— Продолжаем, — буркнула Шафталь, поправляя прическу.

Но в следующее мгновение ее отвлекла Черная, и повисла пауза.

Если палец принцессы сейчас укажет в мою сторону, я точно хлопнусь в обморок.

Нет, ну вы видели? Видели?

Труп старика только-только утащили в одну из бесконечных задних дверей. Что там стало с провалившей испытание девушкой, — ни черта не ясно. А эта расфуфыренная уже снова требует хлеба и зрелищ.

Я на такое не подписывалась.