Я закрыла глаза. Господи, за что?

— Мама, у меня нет денег. Ты это прекрасно знаешь.

— Ты должна была сходить к Оксане! — снова завелась мать, переходя на визг. — Ты сходила к ней?! Ты умоляла ее помочь?!

— Нет! Я не пойду к ней! Я тебе уже говорила! — я тоже повысила голос, не обращая внимания на то, что на нас оборачиваются посетители пекарни. — Она нас ненавидит! Она ничего нам не даст! Иди сама и унижайся, если хочешь!

— Я ходила! — вдруг прокричала мать, и в ее голосе зазвенело такое абсолютное, черное отчаяние, что мне стало страшно. — Я ходила к ней в клинику! Я стояла перед ней на коленях, Настя! Я ползала по полу, просила ради тебя, ради Даньки!

У меня перехватило дыхание. Мама. Гордая, высокомерная мама ползала перед Оксаной на коленях?

— И что? — прошептала я.

— Она выставила меня вон! — завыла мать в трубку. — Она приказала охране вышвырнуть меня! Она сказала, что мы для нее пустое место! Что мы можем сдохнуть под мостом, и она даже не посмотрит в нашу сторону!

Внутри меня что-то оборвалось.

Оксана. Та самая безотказная, жалостливая Оксана, которая отдавала нам последнюю рубашку. Которая не спала ночами, чтобы заработать нам на путевки в Турцию. Которая примчалась по первому зову, когда у Даньки были судороги, даже после того, как увидела меня в постели со своим мужем.

Эта Оксана умерла.

И мы сами ее убили. Своими собственными руками.

— Ты понимаешь, что мы натворили, Настя? — голос матери вдруг стал тихим, сиплым, лишенным всякой надежды. — Мы потеряли золотую жилу. Мы променяли надежного, любящего человека на кусок дерьма по имени Артем. А теперь мы пожинаем плоды.

— Мама, хватит... — я закрыла лицо свободной рукой.

— Нас выселяют, Настя. Из моей квартиры тоже. Я иду на улицу. Мне негде ночевать. Я пойду на вокзал.

— Мама! — закричала я, но в трубке уже раздавались короткие гудки.

Она бросила трубку.

Я медленно опустила телефон на стол.

Данька доел сосиску и смотрел на меня огромными, испуганными глазами.

— Мама, ты плачешь? — тихо спросил он.

Я не плакала. Я просто сидела, глядя в пустоту, и чувствовала, как на меня обрушивается вся тяжесть того, что я сделала.

Осознание ударило меня прямо в лоб. Сильно. Безжалостно. Смертельно.

Бумеранг.

Тот самый бумеранг, о котором так любят писать в глупых цитатниках в интернете. Я никогда в него не верила. Я думала, что побеждает тот, кто хитрее, кто наглее, кто готов идти по головам.

Я смеялась над Оксаной. Я считала ее жалкой неудачницей.

А теперь я сижу в дешевой забегаловке, без копейки денег, с ребенком, которого нечем кормить, с мужиком в тюрьме и с перспективой мыть полы в супермаркете за тысячу рублей.

А она лежит в элитной клинике. С ней рядом мужчина, который ради нее готов уничтожить весь мир. У нее есть деньги, статус, защита.

Я украла чужую жизнь, но так и не смогла ее построить. Потому что я была просто паразитом. И как только тело, на котором я паразитировала, сбросило меня — я оказалась ничем.

Я подхватила Даньку на руки. Он прижался ко мне, пахнущий дешевым соком и мокрой шерстью куртки.

Мы вышли на улицу.

Я посмотрела на серое, низкое небо, из которого валил мокрый снег.

— Мы всё заслужили, Данька, — тихо сказала я в пустоту, прижимая к себе сына. — Я всё заслужила. Каждую слезу Оксаны, которую она пролила из-за меня. Каждую копейку, которую я у нее украла.

Никакого оправдания больше не было. Не было злости на сестру. Не было надежды на чудо.

Было только полное, абсолютное дно. И мне придется барахтаться на этом дне до конца своих дней, расплачиваясь за свою жадность и предательство.

Я пошла по грязному тротуару в сторону нашей коммуналки. Мои дорогие, брендовые сапоги разъезжались в слякоти, покрываясь коркой льда.

Завтра в семь утра мне нужно быть на разгрузке овощей.

Сказка кончилась. Начался ад. И я сама купила в него билеты в тот самый день, когда впервые легла в постель с мужем своей родной сестры.

Сумерки медленно, словно нехотя, опускались на заснеженный сосновый лес за огромным панорамным окном моей палаты.

Я стояла у стекла, прижавшись лбом к прохладной поверхности, и смотрела, как в сгущающейся синеве вечера зажигаются редкие желтые фонари на территории клиники.

Прошли почти сутки.

Сутки с того самого телефонного звонка Игоря, который разорвал тишину подземного бункера и сообщил, что сделка состоялась. Что Максим свободен.

Но физически его все еще не было рядом.

После того звонка он связался со мной лишь однажды. Голос у него был уставшим, хриплым, но в нем звучало такое абсолютное, хищное торжество, что у меня мурашки побежали по спине.

«Мне нужно закончить бумажную волокиту, маленькая, — сказал он тогда. — Бюрократическая машина работает медленно, особенно когда летят генеральские головы. Я приеду, как только улажу формальности. Жди меня».

И я ждала.

Господи, как же я ждала.

Я мерила шагами свою просторную, роскошную VIP-палату, не находя себе места. Мое тело, еще недавно изрезанное, слабое и балансирующее на грани жизни и смерти, сейчас наполнялось удивительной, пульсирующей энергией.

Моя новая печень работала.

Организм, очищенный от яда опухоли, жадно впитывал жизнь. Боль в шве превратилась в тупое, почти незаметное тянущее ощущение. Я могла ходить ровно, не сгибаясь пополам. Я могла глубоко дышать.

Но по-настоящему дышать я смогу только тогда, когда он переступит порог этой комнаты.

Сзади тихо скрипнула дверь.

Я резко обернулась, едва не запутавшись в полах своего длинного шелкового халата. Сердце сделало безумный кульбит и забилось где-то в горле.

На пороге стоял он.

Максим.

Он не изменился за эти сутки, но в то же время выглядел совершенно иначе. На нем был тот же темный, идеально сидящий костюм, расстегнутое черное пальто, небрежно перекинутое через руку. Но с его плеч словно спала невидимая, многотонная бетонная плита, которую он тащил на себе долгих пять лет.

Он больше не был загнанным волком. Он больше не был преступником в бегах.