— Выведите эту женщину, — не глядя на мать, приказала я. — И передайте на пост внизу: чтобы духу ее и ее младшей дочери в этой клинике больше не было.

— Слушаюсь, Оксана Николаевна.

Слава шагнул к моей матери и твердо взял ее за локоть.

— На выход, гражданочка.

— Пусти! — завизжала мать, пытаясь вырваться, но хватка охранника была железной.

Она обернулась ко мне. Ее лицо было красным, слюна летела изо рта.

— Будь ты проклята! — кричала она на всю палату. — Слышишь меня, Оксана?! Будь ты проклята со своими деньгами и со своим бандитом! Бог всё видит! Ты еще пожалеешь, что бросила родную мать на произвол судьбы!

— Прощай, — только и сказала я.

Слава вытащил ее в коридор.

Ее проклятия и истеричные вопли еще несколько минут раздавались по отделению, пока охрана не вывела ее на улицу. А потом наступила тишина.

Я стояла посреди своей шикарной, залитой солнцем палаты.

Я ждала, что у меня внутри что-то дрогнет. Что появится укол совести. Что мне станет жалко Данечку, который ни в чем не виноват. Что я почувствую тяжесть от того, что только что вышвырнула свою родную мать на улицу, отказав ей в помощи, которая ничего мне не стоила.

Но внутри было пусто.

И эта пустота была прекрасной. Это была пустота абсолютной, звенящей чистоты.

Гнойник лопнул. Болезнь под названием «моя токсичная семья» окончательно покинула мой организм, так же, как и раковая опухоль. Я очистилась.

Я подошла к окну и прислонилась лбом к прохладному стеклу.

Я улыбалась.

Впервые за много лет я чувствовала себя абсолютно, безоговорочно свободной. Больше никто не будет тянуть из меня жилы. Никто не будет заставлять меня чувствовать себя виноватой за то, что я не могу родить, не могу дать больше денег, не могу угодить.

Я никому ничего не должна.

Сзади скрипнула дверь.

— Я слышал, тут был небольшой скандал?

Этот низкий, бархатный голос с легкой хрипотцой моментально согрел меня изнутри.

Я резко обернулась.

На пороге стоял Максим. Он расстегнул пальто, ослабил ворот рубашки. Выглядел уставшим, но его глаза сияли.

Я бросилась к нему так быстро, как только позволял заживающий шов.

Максим подхватил меня на руки, прижимая к себе, и я зарылась носом в его шею, вдыхая запах мороза и его парфюма.

— Ты прогнала ее? — тихо спросил он, гладя меня по спине.

— Прогнала, — я кивнула, не отрываясь от него. — Вышвырнула. Навсегда.

— Я горжусь тобой, Оксанка. Ты у меня самая сильная, — он крепко поцеловал меня в макушку.

— А ты? — я подняла на него глаза. — Как твои дела с Артемом?

Максим хищно улыбнулся.

— Всё кончено. Мой братец переведен в СИЗО. Статья тяжелая, доказательств море. Вадим, его инвестор, дал на него показания, чтобы спасти свою шкуру. Квартира уходит с молотка.

Он взял мое лицо в свои большие, теплые ладони.

— Больше они никогда не появятся в нашей жизни. Никогда. Я стер их.

Я смотрела в его глаза и видела в них свое будущее. Светлое. Безопасное. Счастливое.

— Значит, мы можем ехать? — с надеждой спросила я.

— Как только Игорь разрешит тебе летать, — Максим нежно коснулся моих губ своими. — Мы улетаем на море. Ты, я и новая жизнь.

Я ответила на его поцелуй, чувствуя, как внутри меня расцветает настоящее, безоговорочное счастье.

Они пытались сломать меня. Они бросили меня умирать.

Но они забыли одну важную вещь. Если бросить женщину в костер, она не всегда сгорает. Иногда она выходит из огня королевой. А рядом с ней идет мужчина, который этот костер и разжег.

Я обняла Максима за шею, понимая, что моя история только начинается. И эта история будет чертовски счастливой.

Запах кислой капусты, немытых тел и застарелой сырости въелся, казалось, прямо в поры моей кожи.

Я открыла глаза и уставилась на потолок. По нему, причудливо извиваясь, ползла трещина, от которой отваливались куски грязно-желтой штукатурки. Где-то за тонкой, картонной стеной надрывно, с хрипом кашлял сосед-алкоголик.

Я медленно села на скрипучем, продавленном диване и обхватила голову руками.

Это не сон. Это моя реальность.

Прошло почти две недели с тех пор, как я сбежала из элитного пентхауса, бросив там пьяного Артема. Две недели, как моя «сказка» обернулась зловонным, грязным кошмаром, из которого не было выхода.

Сначала я пыталась снять нормальную квартиру. Я же думала, что у меня есть какие-то накопления. Но все деньги, что я тайком откладывала со счетов Оксаны и Артема, ушли в первые же три дня. Я оплатила гостиницу, накупила Даньке дорогих игрушек, чтобы он не плакал, сходила в ресторан… Я просто не понимала, что кран перекрыт навсегда.

А когда деньги закончились, хозяйка гостиницы выставила нас за дверь.

Теперь мы жили здесь. В комнате коммуналки на самой окраине города. За окном выли сирены проезжающих машин, а в коридоре постоянно кто-то ругался матом.

— Ма-а-ам… — раздался с соседней раскладушки тихий, жалобный голосок.

Я повернула голову.

Данька сидел, закутавшись в старое, колючее одеяло. Его губы дрожали, а в огромных, карих глазах стояли слезы. Он похудел за эти дни, его щечки впали.

— Чего тебе, Даня? — мой голос прозвучал сухо и резко. У меня просто не было сил на нежность.

— Мам, я кушать хочу. Дай йогурт. Тот, с клубничкой.

Меня передернуло. Йогурт с клубничкой. В пентхаусе их был забит целый холодильник. Артем покупал их коробками. А теперь у меня в кармане куртки лежали последние двести рублей.

— Нет йогурта, Даня, — сквозь зубы процедила я, вставая с дивана. Пол был ледяным. — Есть макароны со вчерашнего дня. Будешь?

— Не хочу макароны! — захныкал сын, растирая кулачками слезы. — Они невкусные! Они слиплись! Хочу сок! Хочу к папе! Поехали домой, мама!

Его плач ударил по натянутым нервам, как ножом по стеклу.

— Заткнись! — неожиданно для самой себя завизжала я.