— Настя устроила ему истерику и сейчас ищет пятый угол, — Максим презрительно скривился. — Она думала, что поймала богатого папика, а оказалась в одной лодке с банкротом-уголовником. Твоя мать оборвала все телефоны твоей бывшей подстанции, пытаясь узнать, где ты.

— Зачем?

— Потому что только ты можешь снять арест с квартиры, которую Артем пытался переписать на них, — Максим погладил меня по щеке. — Они в панике, Оксан. Они остались без денег, без жилья и с уголовным делом. Они жрут друг друга.

Я слушала это, и внутри меня разливалось холодное, кристально чистое удовлетворение.

Бумеранг вернулся. И ударил их с такой силой, что им уже не оправиться.

— Пусть жрут, — твердо сказала я. — Мне плевать на них.

— Правильно. Тебе нужно думать только о себе. О нас, — Максим наклонился и прижался лбом к моему плечу. — Как только ты окрепнешь, мы уедем отсюда.

— Куда?

— Куда захочешь. К морю. В горы. На другой конец света. У меня есть паспорта, есть деньги. Нас никто не найдет. Мы начнем все с чистого листа.

Я закрыла глаза, представляя эту картину.

Море. Солнце. Никаких ночных дежурств. Никаких чужих, пьяных вызовов. Никаких предательств. Только я и он.

— Я согласна, — прошептала я, зарываясь пальцами в его жесткие, отросшие волосы. — На край света, Макс. Только с тобой.

Он поднял голову и поцеловал меня. Нежно, долго, вкладывая в этот поцелуй все свои обещания.

Моя реабилитация только начиналась. Впереди было много боли, много трудностей. Но впервые за всю свою жизнь я знала абсолютно точно: я справлюсь. Потому что человек, который держал меня за руку, был готов разорвать этот мир ради моего счастья. И он не отступит ни на шаг.

Прошла неделя.

Семь бесконечных, тяжелых дней с того момента, как я открыла глаза в этом подземном бункере. Семь дней борьбы за каждый вдох, за каждый шаг, за каждую каплю нормальных показателей в моей крови.

Мой организм оказался сильнее, чем я думала. Или, может быть, это Макс влил в меня столько своей бешеной энергии, что у меня просто не было права сдаться.

Я уже могла ходить.

Конечно, это было жалкое зрелище. Я передвигалась по палате мелкими, шаркающими шажками, согнувшись пополам, придерживая руками перевязанный живот. Каждый раз, когда я вставала с кровати, шов стягивало так, что на глаза наворачивались слезы. Но дренажи уже убрали. И с каждым днем тупая боль становилась все глуше, отступая куда-то на задний план.

Билирубин пришел в норму. Желтизна сошла с моего лица, уступив место здоровой, хоть и аристократичной бледности.

Я жила. Я по-настоящему жила.

Но чем лучше становилось мне, тем мрачнее становился Максим.

Я начала замечать это пару дней назад. Сначала это были просто мелочи. Его напряженная спина, когда он думал, что я сплю. Резкие, отрывистые ответы Игорю. Долгие отлучки из палаты.

Он старался при мне улыбаться. Старался быть тем самым нежным, заботливым мужчиной, который кормил меня с ложечки. Но его глаза выдавали все. В них поселилась глухая, тяжелая тревога, смешанная с холодной яростью.

Сегодня утром я проснулась от того, что в палате было неестественно тихо.

Максима не было рядом. Его кресло пустовало.

Я с трудом села на кровати, спустила ноги на холодный пол и сунула их в мягкие тапочки. Накинула на плечи теплый халат.

Нужно пройтись. Игорь говорил, что движение — это жизнь.

Я медленно, держась за стену, вышла в коридор бункера. Лампы гудели над головой. Пахло хлоркой и озоном.

Я сделала несколько шагов к сестринскому посту и вдруг услышала приглушенные голоса. Они доносились из приоткрытой двери небольшого кабинета, который Максим использовал как ординаторскую.

Я остановилась, прислушиваясь.

— ...это невозможно, Максим Андреевич, — голос Игоря дрожал от напряжения. — Мы не можем держать ее здесь вечно. Запасы медикаментов не бесконечны. А Руслану нужен полноценный стационар для контроля.

— Я сказал, мы не двигаемся, — рык Максима заставил меня вздрогнуть. В его голосе звенел металл. — Любое передвижение сейчас — это самоубийство. Ты понимаешь, что там творится наверху?

Я затаила дыхание и осторожно подошла ближе к щели.

Максим стоял спиной к двери. В одной руке он сжимал спутниковый телефон, другой агрессивно массировал шею. Он выглядел донельзя измотанным.

— Они перекрыли все выезды из области, Игорь, — глухо продолжил Макс. — Мои люди передали сводку. Волков, этот следак, роет землю носом. Артем не просто навел их на клинику. Эта трусливая тварь дала официальные показания. Он заявил под протокол, что я жив, что я похитил Оксану и что я главарь той старой сети.

Мое сердце пропустило удар.

Артем... Он все-таки сделал это. Он довел свое предательство до абсолютного конца.

— Они подняли старое дело, — Максим ударил кулаком по столу. — Тот самый висяк пятилетней давности. Теперь я не просто в федеральном розыске как подозреваемый. Я прохожу как особо опасный преступник. За мою голову объявлена награда. Они шмонают каждую частную клинику, каждый заброшенный склад. Они знают, что я оперировал Оксану. Они ищут хирургический след.

Игорь тяжело вздохнул.

— Максим Андреевич... если они найдут этот бункер... Нам всем конец. Но вам — в первую очередь. Это пожизненное. Или пуля при задержании.

— Плевать на меня, — отрезал Максим. — Если они ворвутся сюда, Оксану затаскают по допросам. Ее обвинят в соучастии. Ее печень может дать реакцию отторжения на фоне стресса, а в СИЗО ей никто иммунодепрессанты колоть не будет! Она умрет там, Игорь!

Я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать.

Господи.

Он все еще в розыске. Охота не прекратилась. Наоборот, она только началась, и с еще большей силой. Из-за меня. Из-за моего мужа-предателя.

А Максим молчал. Он сидел со мной, гладил меня по руке, рассказывал о том, как мы уедем на море, зная, что снаружи кольцо облавы сжимается с каждым часом. Он рисковал своей свободой, своей жизнью, просто находясь здесь, рядом со мной.

— Вам нужно уходить, — тихо сказал анестезиолог. — Оставьте нас здесь. Мы врачи. Мы скажем, что вы заставили нас силой. Что вы привезли Оксану Николаевну и скрылись. У вас есть канал отхода за границу?

— Есть, — глухо ответил Максим.