Максим замер, давая мне привыкнуть. Он нависал надо мной, глядя мне прямо в глаза. В его серых радужках плескалась такая бездонная, всепоглощающая любовь, что я почувствовала, как наворачиваются слезы.

— Я люблю тебя, Оксанка, — прохрипел он, начиная двигаться. Медленно, глубоко, до самой души. — Любил все эти пять лет. Каждую секунду.

— И я тебя люблю... — выдохнула я, подстраиваясь под его ритм. — Только тебя.

Это не был просто секс. Это было возвращение домой. Слияние двух изломанных, измученных душ, которые наконец-то нашли друг друга после долгой, страшной разлуки.

Каждый его толчок отзывался в моем теле взрывом удовольствия. Он двигался властно, но при этом невероятно нежно, контролируя свою силу, чтобы не причинить мне боль. Я чувствовала себя такой маленькой, такой хрупкой в его руках. И впервые в жизни мне это нравилось.

Я позволила себе быть слабой. Позволила ему взять всё под свой контроль.

Напряжение внутри меня закручивалось в тугую спираль. Я дышала прерывисто, цепляясь за его плечи, ловя его горячие губы.

Темп ускорился. Максим хрипло дышал мне в ухо, его движения стали резче, глубже.

— Макс... — простонала я, чувствуя, как мир вокруг начинает распадаться на миллионы сверкающих осколков.

— Давай, родная... я с тобой...

Спираль лопнула.

Меня накрыло такой мощной волной оргазма, что я закричала прямо ему в губы, содрогаясь всем телом. Вспышка света застлала глаза. Я летела в пропасть, но мне не было страшно, потому что он держал меня так крепко, что я никогда бы не разбилась.

Максим сдавленно зарычал, впившись пальцами в мои бедра, сделал несколько последних, сумасшедших толчков и замер, изливаясь в меня своим жаром.

Мы лежали, тяжело дыша, прижавшись друг к другу.

Его сердце колотилось как сумасшедшее, ударяясь о мою грудь. Я чувствовала, как по моему виску скатывается капелька пота.

Максим осторожно перевернулся на спину, увлекая меня за собой. Я легла на его широкую грудь, положив голову прямо туда, где билось его сердце. Он обнял меня обеими руками, укрывая нас одеялом.

Я закрыла глаза.

Впервые за много недель в моей душе царил абсолютный, хрустальный покой.

Страха больше не было. Не было паники. Не было тревожных мыслей о завтрашнем дне. Была только абсолютная уверенность в том, что этот мужчина, лежащий подо мной, сдержит свое слово. Он не даст мне умереть. Он вытащит меня.

— Спи, маленькая, — тихо сказал Максим, поглаживая меня по спутанным волосам. — Спи. Я буду охранять твой сон. До самого утра. А завтра мы начнем новую жизнь.

Я улыбнулась в темноту.

Его руки были самой надежной броней в мире. Я почувствовала, как тяжелые веки начинают слипаться.

Завтра будет тяжелый день. Завтра будет боль. Завтра будет битва.

Но сегодня я наконец-то была дома. Я была защищена. Я была слабой женщиной за спиной самого сильного мужчины.

И под мерный, убаюкивающий стук его сердца я провалилась в глубокий, спасительный сон. Сон, в котором не было ни опухолей, ни предателей, ни страха. Был только он. И наша любовь, которая оказалась сильнее смерти.

Утро началось не с лучей солнца, а с тихого щелчка дверного замка.

Я открыла глаза. В палате царил полумрак. Плотные жалюзи на окнах были опущены, отсекая этот стерильный бункер от внешнего мира.

Рядом со мной на кровати было пусто. Простыни остыли, сохранив лишь едва уловимый запах Максима — запах хвои и дорогого парфюма. Я инстинктивно потянулась рукой к его подушке, словно надеясь, что вчерашняя ночь мне не приснилась.

Ночь, когда я снова почувствовала себя живой. Ночь, когда смерть отступила перед нашей любовью.

Дверь приоткрылась шире, и в палату бесшумно вошла Вера Николаевна. На старшей медсестре был свежий хирургический костюм насыщенного синего цвета. В руках она держала медицинский лоток, накрытый стерильной салфеткой.

Ее лицо было абсолютно спокойным, сосредоточенным. Лицо профессионала перед тяжелым боем.

— Доброе утро, Оксана Николаевна, — тихо сказала она, подходя к кровати и включая приглушенный свет бра. — Как спали?

— Не знаю, — честно ответила я, садясь на постели и кутаясь в одеяло. По телу пробежала легкая дрожь. — Кажется, уснула только под утро.

— Это нормально. Мандраж перед операцией бывает у всех, даже у врачей, — Вера поставила лоток на прикроватную тумбочку. — Максим Андреевич просил вас не будить до последнего, но время подошло. У нас ровно час до начала.

Час.

Всего шестьдесят минут, и моя жизнь разделится на «до» и «после». Либо я проснусь с новой печенью и шансом на будущее, либо... об этом «либо» я запретила себе думать еще вчера.

— Что мы сейчас делаем? — мой голос прозвучал сухо, по-деловому. Профессиональная привычка брала верх над паникой.

— Стандартная премедикация. Подготовка к наркозу. И переодевание, — Вера Николаевна откинула салфетку с лотка.

Там лежали ампулы, шприцы, спиртовые салфетки и пара белых компрессионных чулок.

Я кивнула, откидывая одеяло.

— Давайте чулки. Я сама надену.

Пока я натягивала плотный, сдавливающий ноги трикотаж — обязательная профилактика тромбозов во время длительных операций, — Вера измеряла мне давление и температуру.

— Сто десять на семьдесят. Пульс девяносто. Тахикардия небольшая, но для вашего состояния это идеальные показатели, — прокомментировала она, записывая данные в карту.

Я послушно подставила руку. Медсестра ловко ввела в вену через установленный вчера катетер прозрачную жидкость. Реланиум. Буквально через минуту по телу разлилось мягкое, тяжелое тепло. Тревога, которая сжимала грудь стальными тисками с самого пробуждения, начала медленно отступать на задний план, заволакиваясь ватным туманом.

В голове чуть-чуть зашумело.

— Сейчас я помогу вам надеть операционную рубашку, и за вами приедет каталка, — голос Веры доносился словно сквозь слой воды.

Я сняла пижаму, оставшись абсолютно голой, и послушно влезла в безразмерную, завязывающуюся на спине хирургическую сорочку из тонкого хлопка.

Свободы воли больше не было. Я стала пациентом.

В коридоре послышался скрип колес. Дверь распахнулась, и двое крепких санитаров в масках закатили в палату каталку.