— Послушай меня, Оксанка. Внимательно послушай, — он наклонился ближе, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. — Завтра операцию буду делать я. Моими руками. Я не позволю тебе уйти. Слышишь? Я вытащу тебя с того света, даже если мне придется спуститься туда и лично вырвать тебя из рук смерти.

Я смотрела в его глаза и видела там абсолютную, фанатичную уверенность. Он не просто обещал. Он клялся своей собственной жизнью.

— А если что-то пойдет не так? — прошептала я, цепляясь за его руку, которая лежала на моей щеке.

— Ничего не пойдет не так, — отрезал Максим. — У меня лучшая бригада. У меня лучшее оборудование в этой чертовой стране. И у меня есть ты. Моя женщина. Я потерял тебя однажды, пять лет назад. Я прожил эти пять лет в гребаном аду, без тебя. Думаешь, я позволю какой-то опухоли забрать тебя у меня сейчас?

Слова ударили прямо в сердце.

«Моя женщина».

Господи, как давно я не чувствовала себя женщиной. Не тягловой лошадью, не банкоматом, не удобной соседкой по квартире, которой была для Артема. Женщиной. Желанной, любимой, драгоценной.

— Макс... — мой голос сорвался. Слезы снова хлынули из глаз, но это были уже другие слезы. Слезы абсолютного облегчения и сумасшедшей, разрывающей грудь нежности.

Я подалась вперед и уткнулась лицом в его грудь.

Он мгновенно обхватил меня своими сильными руками, прижимая к себе так крепко, словно пытался спрятать меня внутри себя, укрыть от всего мира. Я вдыхала его запах — смесь хвои, чистого белья и его собственного, неповторимого мужского аромата.

Я слышала, как мощно и ровно бьется его сердце под тонкой тканью футболки.

Моя стена. Моя крепость. Мой мужчина, который вернулся из мертвых, чтобы спасти меня.

— Я так устала быть сильной, Максим, — прорыдала я ему в грудь, сжимая в кулаках его футболку. — Я так устала тащить всё на себе. Принимать решения, спасать, прощать, платить... Я больше не могу.

— Тебе больше не нужно быть сильной, моя хорошая, — он зарылся лицом в мои волосы, судорожно целуя мою макушку. — Всё. Твоя война закончена. Теперь я буду решать все проблемы. Я буду принимать удары. А ты будешь просто жить. И быть со мной.

Его руки гладили мою спину, плечи, шею. Каждое прикосновение было пропитано такой невероятной, бережной любовью, что я чувствовала, как растворяюсь в нем.

Я подняла голову. Наши губы оказались совсем рядом.

Воздух в палате вдруг стал густым, тяжелым, наэлектризованным. Я видела, как потемнели его глаза. Как расширились зрачки, затапливая радужку черным омутом.

— Поцелуй меня, — выдохнула я прямо в его губы.

Максим издал глухой, хриплый стон.

Он накрыл мои губы своими. Нежно, осторожно, словно боялся сломать меня. Но я не хотела осторожности. Я хотела почувствовать, что я жива. Что он жив. Что мы здесь, вместе, в эту последнюю ночь перед боем.

Я обхватила его за шею, притягивая к себе, и углубила поцелуй.

Вся моя боль, весь мой страх, всё отчаяние последних дней выплеснулись в этом поцелуе. Он ответил мне с такой же отчаянной страстью. Его язык властно и жарко проник в мой рот, сплетаясь с моим.

Вкус его губ сводил меня с ума. Это был вкус жизни.

Его большие, горячие ладони скользнули по моей спине, забираясь под тонкую ткань больничной пижамы. От прикосновения его пальцев к моей голой коже меня пробила крупная дрожь.

— Тебе нельзя... ты слабая... — прохрипел Максим, с трудом отрываясь от моих губ. Его дыхание было тяжелым, грудь высоко вздымалась. — Тебе нужно беречь силы для завтра.

— Моя единственная сила — это ты, — я смотрела на него затуманенным взглядом. — Пожалуйста, Макс. Я хочу забыть обо всем. Я хочу быть только с тобой. Прямо сейчас.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд, а затем его глаза вспыхнули первобытным, мужским огнем.

Он одним плавным движением стянул с меня больничную рубашку.

Я инстинктивно сжалась. Мне стало страшно и стыдно. За последние месяцы я сильно похудела. Моя кожа была бледной, ключицы остро выпирали, а на сгибах локтей виднелись уродливые желто-синие синяки от катетеров и капельниц. Я больше не была той красивой, цветущей девушкой, которую он помнил. Я была измученной, больной женщиной.

Я попыталась прикрыть грудь руками.

— Не надо... я страшная сейчас... худая...

Но Максим мягко перехватил мои запястья и развел руки в стороны.

Он посмотрел на мое обнаженное тело так, словно перед ним была самая прекрасная картина в мире. В его взгляде не было ни капли жалости. Только абсолютное, слепое восхищение и безумная, сжигающая нежность.

— Ты идеальная, — хрипло произнес он. — Ты самая красивая женщина на свете, Оксанка. Моя девочка. Моя жизнь.

Он наклонился и прижался губами к моей шее. От этого поцелуя по моему телу прокатилась горячая волна. Я выгнулась навстречу его губам, тихо застонав.

Его поцелуи спускались ниже. По ключицам, по плечам, к груди. Он целовал каждый синяк на моих руках, словно пытался исцелить их своим теплом. Его прикосновения были обжигающими, но при этом невероятно бережными.

С Артемом всё всегда было по-другому. Быстро, эгоистично, ради физической разрядки. Я даже забыла, каково это, когда мужчина боготворит твое тело. Когда он исследует его так, словно это величайшая святыня.

Максим стянул через голову свою футболку, и я увидела его торс. Литые мышцы, широкие плечи, покрытые мелким блестящим потом, и шрамы. Много шрамов, которых раньше не было. Следы его тяжелой, опасной жизни вдали от меня.

Я протянула дрожащую руку и провела пальцами по длинному белому рубцу на его ребрах.

— Болело? — прошептала я.

— Без тебя всё болело, — ответил он, перехватывая мою руку и целуя ладонь.

Он стянул с меня остатки одежды и лег рядом, прижимая меня к своему горячему, твердому телу. Кожа к коже.

Я почувствовала, как пульсирует его желание. Но он не спешил. Он словно хотел насытиться мной, запомнить каждую клеточку моего тела.

Его руки ласкали меня, доводя до исступления. Я стонала, выгибаясь под его пальцами, забыв о том, где мы находимся, забыв о болезни, забыв о том, что завтра в это же время я буду лежать на хирургическом столе.

В этой палате, в этой ночи, существовали только мы.

Когда я была уже на грани, задыхаясь от страсти и нетерпения, он медленно вошел в меня.

Из моей груди вырвался громкий, сладкий вскрик. Я впилась ногтями в его широкую спину.