Это был даже не замах. Это было движение поршня. Твердый, сжатый в камень кулак Максима врезался прямо в лицо Артема.

ХРУСТ.

Отвратительный, влажный хруст ломающихся хрящей и костей разнесся по двору эхом.

Артем отлетел назад так, словно его сбил грузовик. Он впечатался спиной в дверцу своего кроссовера, оставив на чистом металле кровавый след, и кулем рухнул на мокрый асфальт.

Из его сломанного носа фонтаном хлынула густая, темная кровь, заливая подбородок, куртку, руки.

— А-а-а! — завыл Артем, корчась в грязи и хватаясь за изуродованное лицо. — Мой нос! Господи, за что?!

Максим стоял над ним. Он брезгливо достал из кармана пальто белоснежный платок, вытер костяшки пальцев, испачканные кровью брата, и бросил платок прямо на лицо корчащегося Артема.

— Еще раз, — голос Максима был тихим, но он пробирал до самых костей, — еще раз ты к ней прикоснешься, ублюдок, и я сломаю тебе позвоночник.

Артем скулил, размазывая сопли и кровь по асфальту, не в силах даже поднять глаза на своего воскресшего брата. Весь его лоск, вся его спесь бизнесмена испарились, оставив только жалкое, скулящее ничтожество.

Максим даже не удостоил его вторым взглядом.

Он повернулся ко мне. Лицо его мгновенно изменилось, холод сменился заботой. Он наклонился, поднял из лужи мою грязную сумку, а затем аккуратно, бережно взял меня за локоть.

— Идти можешь? — тихо спросил он.

Я кивнула, не в силах оторвать взгляд от распластанного на земле Артема.

— Поехали домой, Оксанка. Твой цирк уродов отменяется.

Максим открыл пассажирскую дверь своего джипа, помог мне забраться в теплый салон и захлопнул дверь, отсекая меня от прошлой жизни. От предательства. От унижений.

Внедорожник плавно сдал назад и выехал со двора, оставив моего некогда обожаемого мужа валяться в луже собственной крови, сжимая в руках так и не подписанные бумажки о разводе.

Я откинулась на кожаное сиденье, чувствуя, как меня начинает трясти от отходняка.

Но на моих губах, впервые за эти страшные сутки, появилась улыбка. Злая. Вымученная. Но абсолютно искренняя.

Возмездие началось. И это была только первая капля в том море крови, которое мы с Максимом собирались им устроить.

Черный внедорожник свернул с асфальтированной трассы на узкую, едва заметную лесную дорогу.

Дождь, наконец, прекратился, уступив место густому, молочному туману, который цеплялся за стволы высоких сосен. Мы ехали в абсолютном молчании уже больше часа. Моя рука все еще инстинктивно сжимала ручку грязной дорожной сумки, словно это был мой единственный якорь в этом сумасшедшем мире.

Перед глазами до сих пор стояло залитое кровью лицо Артема.

Мой бывший муж, человек, с которым я делила постель и строила планы на будущее, валялся в грязи, скуля от боли. И, к своему ужасу, я не чувствовала ни капли жалости. Только брезгливость. И какое-то дикое, первобытное удовлетворение от того, что справедливость начала вершиться.

Машина плавно затормозила перед высокими глухими воротами, которые буквально сливались с лесом. Никаких вывесок. Никаких опознавательных знаков. Камеры видеонаблюдения, скрытые в ветвях деревьев, бесшумно повернулись в нашу сторону.

Створки ворот разъехались, пропуская нас на закрытую территорию.

Джип остановился у неприметного двухэтажного здания из красного кирпича. Внешне оно походило на элитный загородный пансионат, но мой наметанный профессиональный взгляд сразу выхватил детали.

Широкие пандусы у скрытого заднего входа — для каталок. Мощные промышленные кондиционеры на крыше — система фильтрации и вентиляции для операционных. Тонированные окна с зеркальным напылением.

Это была не просто клиника. Это был бункер.

— Приехали, — тихо сказал Максим, заглушив двигатель. — Выходи, Оксан.

Я послушно открыла дверь. Ноги немного дрожали от слабости. Действие трамадола начинало медленно сходить на нет, и в правом боку снова зарождалось неприятное, тянущее ощущение.

Максим забрал мою сумку и повел меня внутрь.

Как только мы переступили порог, иллюзия «пансионата» исчезла. В нос ударил до боли знакомый, стерильный запах дезинфекторов, кварца и дорогих медикаментов.

Внутри все сияло идеальной белизной и хромом. Никакой регистратуры, никаких очередей. Идеальная тишина, нарушаемая лишь тихим гудением дорогой аппаратуры.

Навстречу нам тут же вышла высокая женщина в безупречно чистом хирургическом костюме.

— Максим Андреевич, — она коротко кивнула, даже не удивившись его появлению. — Палата номер один готова. Оборудование проверено.

— Спасибо, Вера, — Максим повернулся ко мне. — Это Вера Николаевна, старшая медсестра. Она будет вести тебя до самой операции и в реанимации.

Вера посмотрела на меня профессиональным, цепким взглядом. Она сразу отметила мою бледность, желтизну склер и испарину на лбу.

— Добро пожаловать, Оксана Николаевна. Пройдемте со мной. Вам нужно переодеться и сдать кровь. Мы должны развернуто посмотреть вашу биохимию, коагулограмму и печеночные пробы.

Меня провели в палату, которая больше напоминала номер в пятизвездочном отеле, если бы не многофункциональная медицинская кровать и панель с выходами для кислорода в стене.

Я переоделась в выданную мне мягкую хлопковую пижаму. Вера Николаевна действовала быстро и безболезненно. Жгут, прохлада спирта, и вот уже несколько пробирок с красными крышечками наполняются моей темной кровью.

— У вас очень низкие тромбоциты, — тихо заметила медсестра, прижимая ватку к моему локтю. — Синяки легко появляются?

— Да, — хрипло ответила я. — Печень уже не синтезирует факторы свертывания как надо.

— Мы прокапаем плазму, — спокойно ответила Вера. — Максим Андреевич заказал все необходимое. Отдыхайте.

Она вышла, оставив меня одну в идеальной тишине палаты.

Я легла на кровать, глядя в белый потолок.

Мой мозг фельдшера, привыкший работать в критических ситуациях, начал холодно и безжалостно анализировать происходящее.

Это нелегальная клиника.

Здесь нет лицензий на трансплантологию.

Здесь делают то, за что сажают на всю жизнь.

Я закрыла глаза, и меня накрыла волна липкого, животного страха. Страха не за себя, а за то, во что я ввязываюсь.