Вчера, находясь под действием обезболивающих и шока от встречи с Максимом, я поверила его словам о добровольном доноре. Но сейчас, глядя на этот стерильный бункер, скрытый от всего мира, моя вера начала трещать по швам.
Трансплантация доли печени — это колоссальный риск даже в лучших мировых центрах. Это многочасовая, кровавая операция. Риск кровотечения, желчеистечения, тромбоза. Риск того, что донор просто не проснется.
Кто в здравом уме согласится добровольно лечь на стол в подпольной клинике и отдать кусок своего органа?
Даже если этот Руслан существует, даже если Максим когда-то спас ему жизнь... Долг платежом красен, это понятно. Но не ценой же собственного здоровья! А если ему заплатили? А если его заставили? А если...
От следующей мысли меня бросило в холодный пот.
А если Максим солгал мне, чтобы успокоить? Если прямо сейчас в какой-нибудь камере в подвале этого здания сидит ни в чем не повинный человек, которого разберут на запчасти ради моей жизни?
— Нет, — прошептала я вслух, резко садясь на кровати. — Нет, нет, нет.
Дверь открылась, и в палату вошел Максим. Он уже снял свое пальто и был одет в синюю хирургическую робу. В этом костюме он казался еще более властным и пугающим. Настоящий бог операционной.
Он держал в руках планшет с моими первыми результатами.
— Билирубин зашкаливает, — с порога констатировал он, не поднимая глаз. — АЛТ и АСТ тоже. Опухоль растет агрессивно, Оксан. Она сдавливает желчные протоки. Нам нужно торопиться. Я назначаю операцию на послезавтра.
Я молчала, сжимая в кулаках край белого одеяла.
Максим поднял глаза, и его взгляд мгновенно стал жестким. Он прочитал мое состояние за долю секунды.
— В чем дело? — спросил он, подходя ближе.
— Я не лягу на этот стол, — мой голос дрожал, но в нем звучал тот самый металл, который появлялся у меня только на самых тяжелых вызовах, когда приходилось строить пьяных родственников пациентов.
Максим остановился у изножья кровати. Его брови медленно поползли вверх.
— Оксан, мы это уже обсуждали. У тебя нет выбора.
— Выбор есть всегда! — я сорвалась на крик, чувствуя, как внутри все дрожит от напряжения. — Максим, я врач! Я давала клятву! Я десять лет вытаскивала людей с того света на грязных улицах! Я не могу, просто физически не могу стать причиной чьей-то смерти!
— Никто не умрет, — он начал закипать. Желваки на его скулах заиграли. — Я же сказал тебе, донор живой. Это частичная резекция. Печень регенерирует!
— Это слова! — выкрикнула я, вскакивая с кровати. Ноги предательски подкосились, но я удержалась за тумбочку. — Это просто слова! Я в закрытой клинике, где-то в лесу! Здесь делают черные пересадки! Откуда мне знать, что ты не притащил сюда какого-нибудь бездомного?! Откуда мне знать, что ради моей жизни не убьют человека?!
— Да потому что я тебе это говорю! — рявкнул Максим, швырнув планшет на кровать. Планшет отскочил от матраса с глухим стуком.
Его глаза потемнели от гнева. Он шагнул ко мне, нависая своей огромной фигурой.
— Ты думаешь, я стал тем самым мясником, от которых бежал пять лет назад?! — прошипел он мне в лицо. — Ты думаешь, я способен убить человека ради органа?!
— Я не знаю, кем ты стал за эти пять лет! — я не отступала, глядя ему прямо в глаза, по щекам текли злые слезы. — Тот Максим, которого я знала, умер! А тот, кто стоит передо мной, ломает носы людям одним ударом и владеет подпольным госпиталем!
Мы стояли вплотную друг к другу, тяжело дыша. Воздух между нами искрил от напряжения. Два медика. Две столкнувшиеся насмерть правды.
— Оксан, — он вдруг резко сбавил тон. Его голос стал тихим, хриплым, умоляющим. Он поднял руки и осторожно взял мое лицо в свои большие, горячие ладони. — Послушай меня. Я клянусь тебе своей жизнью. Руслан — доброволец. Он знает все риски. Мы подписали все необходимые документы, пусть и нелегальные для этой страны. Он жив, он здоров, и он готов.
Я зажмурилась, чувствуя, как его большие пальцы стирают слезы с моих щек.
Мне так хотелось ему верить. Мне так хотелось жить. Я хотела увидеть, как Артем и Настя потеряют все. Я хотела снова дышать без боли.
Но моя врачебная совесть, та самая, из-за которой я сутками не вылезала из скорой помощи, кричала благим матом.
Я открыла глаза и посмотрела на него.
— Покажи мне его, — твердо, чеканя каждое слово, произнесла я.
Максим нахмурился.
— Что?
— Покажи мне Руслана, — я отстранилась от его рук. — Я хочу поговорить с ним. Лично. Без тебя. Я хочу посмотреть ему в глаза и услышать от него, что он делает это добровольно.
— Это нарушение всех протоколов, — жестко ответил Максим. — Донор и реципиент не должны пересекаться до операции, особенно в таких условиях. Это лишний стресс.
— Плевать я хотела на твои подпольные протоколы! — я скрестила руки на груди. — Максим, услышь меня! Если я лягу под наркоз с мыслью, что из-за меня кого-то режут насильно, я не проснусь. Мое сердце просто остановится от чувства вины. Ты хирург, ты знаешь, как важен настрой пациента.
Он молчал, сверля меня тяжелым взглядом. Он оценивал мои слова, взвешивал риски. Он видел, что я не блефую. Если я устрою истерику на операционном столе, это может закончиться катастрофой.
— Я не лягу на этот стол, пока не увижу донора, — повторила я с железной уверенностью. — Можешь привязать меня к кровати, можешь вколоть мне пропофол насильно. Но тогда ты ничем не будешь отличаться от тех мразей, которые подставили тебя пять лет назад.
Это был запрещенный прием. Я ударила в самую больную точку, и я знала это.
Максим стиснул зубы так, что я услышала скрип. Его глаза сузились, превратившись в две ледяные щелки.
— Ты жестокая, Оксанка, — тихо сказал он. — Ты всегда умела бить без ножа.
— Я просто хочу знать правду, за чей счет я буду жить.
Он долго смотрел на меня, словно принимая какое-то тяжелое внутреннее решение. Затем резко развернулся и пошел к двери.
— Хорошо, — бросил он через плечо, взявшись за ручку. — Ты с ним поговоришь. Я устрою это сегодня вечером. Но если после этого ты устроишь мне еще одну истерику, я лично привяжу тебя к хирургическому столу. Поняла?
Я молча кивнула.
Дверь за ним захлопнулась.
Я осталась одна в стерильной белизне палаты. Ноги окончательно отказали, и я медленно осела на пол, прижавшись спиной к холодной стене.
