Данька снова захныкал, требуя внимания.

— Да подожди ты! — рявкнула я на него. — Не видишь, мать решает проблемы!

Я открыла контакты и нажала на номер мамы. Уж она-то точно поставит эту истеричку на место.

Гудки шли долго. Наконец, мать ответила.

— Да, Настенька, — голос у нее был уставший и напряженный.

— Мама! Это какой-то кошмар! — сходу начала я орать в трубку. — Даньке плохо! Его рвет, температура снова поднялась, бесплатные врачи не едут, а частные просят бешеные деньги!

— Ой, господи… Дай ему смекту, доченька. И нурофен.

— Да дала уже! Ничего не помогает! Мам, ты можешь дозвониться до Оксаны?! Она выключила телефон! Она вообще нормальная?! Она же знает, что ребенок болеет!

Мать на том конце провода тяжело и протяжно вздохнула.

— Я пыталась, Насть. Утром звонила ей на подстанцию. Эта дура вчера бросила чемоданчик в скорой и ушла в ночь, прямо под дождь. Домой не приходила, на смену не вышла. Начальство там рвет и мечет, хотят ее увольнять по статье за прогул.

— Да плевать мне на ее увольнение! — взвизгнула я. — Пусть хоть улицы идет мести! Мама, она ребенка бросила! Своего племянника! Она обязана приехать и помочь! Это ее долг!

— Настенька, детка, ну что ты от нее хочешь? — миролюбиво, но с явным раздражением к старшей дочери ответила мать. — Ты же знаешь ее характер. Истеричка. Вечно строит из себя великомученицу. Гордость взыграла. Ничего, помыкается по вокзалам, поймет, что без нас она никто, и сама приползет.

— А Даньке что сейчас делать?! — я чуть не плакала от злости.

— Я сейчас приеду, — уверенно сказала мать. — Привезу лекарства. Не плачь, моя хорошая. Ты у меня умница, красавица, ты не должна нервничать. А на Оксанку плюнь. Она бракованная, у нее ни материнского инстинкта, ни совести. Обиделась она, видите ли! Сама мужика удержать не смогла, а теперь на святое — на ребенка — свою желчь льет.

— Вот именно! — поддакнула я, чувствуя, как от поддержки матери становится легче. — Я так и знала, что она нас никогда не любила! Использовала нас, чтобы самоутверждаться, чтобы казаться добренькой! А как только Артем выбрал настоящую женщину, сразу показала свое гнилое нутро!

— Бог ей судья, доча, — вздохнула мама. — Кстати, Артем мне сегодня утром звонил.

— Да? И что сказал?

— Сказал, чтобы я квартиру, в которой вы с ним жили, ну, ту хрущевку, срочно на тебя переписала. Или на Данечку.

У меня внутри все аж подпрыгнуло от радости.

— Серьезно?! — я мгновенно забыла и про больного Даньку, и про грязные простыни.

— Да. Говорит, Оксанка может в суд подать на раздел. Она же дурная, может попытаться доказать, что ипотеку платила. Но мы-то умнее. Я уже договорилась с нотариусом. Завтра оформим дарственную на твое имя. И пусть эта Смирнова хоть лопнет от злости! Ни копейки она с нас не поимеет!

Я расплылась в широкой, довольной улыбке.

Квартира. Моя собственная квартира! Да, это двушка на окраине, но ее можно сдавать! Это же стабильный доход! Мои личные деньги на шмотки и салоны, и не надо будет выпрашивать у Артема каждую копейку!

— Мамочка, какая ты у меня умная! — проворковала я. — Спасибо тебе огромное!

— Для тебя все, что угодно, родная. Ты главное Артема держи крепко. Он мужик с деньгами, перспективный. А Оксанку забудь. Вычеркни ее. Она для нашей семьи умерла.

— Да с удовольствием, — фыркнула я. — Пусть катится на все четыре стороны.

Я сбросила вызов. Настроение резко пошло в гору.

Больной Данька, блевотина на полу — все это показалось такими мелочами по сравнению с тем, что я наконец-то стала полноправной владелицей недвижимости.

Я посмотрела на своего ноющего сына.

— Хватит реветь, — я подошла к нему и впихнула в руки планшет с мультиками. — На, смотри. Бабушка скоро приедет и вылечит тебя.

Я вышла из детской, плотно закрыв за собой дверь, чтобы не слышать его всхлипываний.

Пошла на кухню, налила себе новую чашку кофе и встала у окна.

Моя жизнь только начинается. Я вытянула счастливый билет. А Оксана... Оксана неудачница. И всегда ей была. Она думала, что может купить любовь деньгами и суточными дежурствами? Какая глупость.

Я сделала глоток отличного кофе, чувствуя себя абсолютной королевой этого мира.

Если бы я только знала в тот момент, с какими людьми сейчас находится моя «ничтожная» сестра, и какой ад они нам готовят... я бы подавилась этим самым кофе.

Но тогда я была уверена в своей безнаказанности. И эта уверенность стала моей самой фатальной ошибкой.

Горячая вода била по плечам, но я все равно не могла согреться.

Я стояла под тугими струями тропического душа в роскошной ванной комнате Максима уже, наверное, минут сорок. Кожа покраснела, подушечки пальцев сморщились, но ледяной озноб, поселившийся где-то глубоко в костях, никуда не уходил.

Это был не холод от ночного дождя. Это был холод от осознания того, что моя жизнь разрушена до самого основания.

Я закрыла глаза, прислонившись лбом к гладкой, мокрой плитке.

Артем. Настя. Мама.

Каждый раз, когда в голове всплывали их лица, к горлу подкатывал тугой ком тошноты. Как они сейчас там? Спят? Пьют чай на моей кухне? Обсуждают, как ловко избавились от «бракованной» родственницы?

Господи, как же больно.

Я выключила воду. Тишина просторной ванной комнаты тут же оглушила меня. Я накинула на себя огромное махровое полотенце, пахнущее свежестью и дорогим кондиционером, и подошла к зеркалу.

Сквозь протертый от пара круг на стекле на меня смотрела чужая женщина.

Впалые щеки. Синяки под глазами, похожие на кровоподтеки. Тусклые, безжизненные волосы, прилипшие к черепу. И легкая, едва заметная желтизна белков глаз — первый признак того, что моя печень перестает справляться.

Я — ходячий труп.

Гепатоцеллюлярная карцинома. Третья степень.

Мой собственный организм оказался таким же предателем, как и моя семья. Он растил в себе эту дрянь, пока я сутками моталась по вызовам, спасая чужие жизни.

Я сглотнула вязкую слюну, чувствуя, как внутри нарастает слабость. Ноги вдруг стали ватными.

Нужно выйти. Нужно одеться. Максим оставил для меня на пуфике свой огромный темно-серый халат.