Я сделала шаг. И тут мир взорвался.

Боль пришла не постепенно. Она ударила резко, без предупреждения, словно кто-то невидимый с размаху вогнал мне под правые ребра раскаленный добела нож. И провернул его там дважды.

Из горла вырвался хриплый, задушенный крик.

Я согнулась пополам, роняя полотенце на влажный пол.

Дышать стало нечем. Каждое движение грудной клетки отдавалось новой вспышкой агонии, которая простреливала в правую ключицу и лопатку.

Я попыталась ухватиться за край мраморной раковины, но пальцы соскользнули. Колени подогнулись, и я рухнула на холодный кафель, больно ударившись бедром.

— А-а-а… — простонала я, сворачиваясь в клубок и подтягивая колени к груди.

Перед глазами поплыли черные круги. Меня начало тошнить так сильно, что к горлу подступила желчь.

Это опухоль. Она давит на капсулу печени, растягивает ее, разрывает нервные окончания. Как же больно. Я видела пациентов с печеночной коликой и онкологией, я знала, как они кричат, но испытать это на себе…

— Оксана!

Дверь ванной комнаты распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

На пороге стоял Максим.

Я не могла даже поднять на него глаза. Я просто лежала на полу, голая, мокрая, жалкая, и скулила сквозь стиснутые зубы, сотрясаясь от каждого нового спазма.

Никакого смущения не было. Когда человек корчится от такой боли, ему плевать, как он выглядит.

Максим оказался рядом в ту же секунду. Он не стал задавать глупых вопросов вроде «что случилось» или «тебе плохо?». Он был врачом. И он сразу всё понял.

Его большие, теплые руки подхватили меня с ледяного пола. Он одним движением завернул меня в свой огромный халат, бережно, но крепко прижал к груди и вынес из ванной.

— Терпи, маленькая. Терпи, сейчас станет легче, — его низкий голос звучал у самого моего уха. В нем не было паники. Только абсолютная, ледяная сосредоточенность хирурга.

Он положил меня на широкую кровать в спальне.

— Правое подреберье? — коротко спросил он, ловя мой помутневший взгляд.

Я смогла только судорожно кивнуть, сжимая в кулаках ткань халата.

— Ничего не пей. Возможна рвота. Я сейчас.

Он исчез, но ровно через пятнадцать секунд вернулся. В руках у него был профессиональный медицинский укладчик — не те оранжевые пластиковые чемоданы, с которыми ездим мы на скорой, а дорогой, алюминиевый кейс реаниматолога.

Он с щелчком откинул крышку.

Мой мозг, несмотря на дикую боль, на автомате начал фиксировать его действия. Профессиональная деформация, от которой никуда не деться.

Максим достал жгут, антисептические салфетки и розовый катетер-бабочку 20G.

— Давай руку. Расслабь, — скомандовал он.

Я протянула ему дрожащую руку. Он ловко перетянул предплечье синим жгутом. Его пальцы, сильные и горячие, привычно прощупали вену на локтевом сгибе.

— Кулак сожми.

Я повиновалась.

Холодок спиртовой салфетки. И тут же легкий укол.

Максим ввел иглу с первого раза, безупречно. По канюле катетера побежала моя темная, венозная кровь. Он снял жгут, зафиксировал катетер пластырем и быстро присоединил систему для внутривенных вливаний.

— Что… что ты капаешь? — прохрипела я, глядя, как прозрачные капли быстро падают в колбе капельницы.

— Физраствор. Спазмолитик, чтобы снять спазм желчевыводящих путей, и сильный анальгетик. Кеторолак с дротаверином сейчас не возьмут, боль слишком острая. Я пустил трамадол.

Трамадол.

Серьезный препарат. Опиоидный анальгетик. На скорой мы за такие ампулы отчитывались кровью. А у него он был просто так, в чемоданчике. Впрочем, чему я удивляюсь? Человек собирается делать подпольную трансплантацию печени, уж обезболивающее у него точно найдется.

— Дыши глубже. Препарат пошел. Через три минуты отпустит, — Максим повесил флакон на импровизированный штатив, прикрепленный к изголовью кровати, и сел на край матраса, рядом со мной.

Я закрыла глаза, стараясь концентрироваться на вдохах и выдохах.

Раз. Два. Три.

Лекарство начало действовать. По вене от локтя вверх потекло спасительное тепло. Оно растекалось по телу, обволакивая измученные нервные окончания мягкой, тяжелой ватой.

Раскаленный нож в правом боку начал медленно таять, превращаясь из острой, невыносимой боли в тупую, ноющую тяжесть. Дыхание стало выравниваться.

Я обессиленно откинула голову на подушку и открыла глаза.

Максим сидел рядом. Он не сводил с меня глаз. В тусклом свете прикроватной лампы его лицо казалось высеченным из камня. Жесткие скулы, темные глаза, плотно сжатые губы.

Пять лет.

Пять лет я думала, что эти руки превратились в пепел. Что эти глаза больше никогда на меня не посмотрят.

— Отпускает? — тихо спросил он, заметив, что мое дыхание выровнялось.

— Да, — мой голос был слабым, как шелест сухих листьев. — Спасибо.

Он не ответил. Просто протянул руку и аккуратно убрал с моего лба прилипшую влажную прядь волос. Его пальцы задержались на моей щеке.

От этого простого, почти невесомого прикосновения меня словно ударило током.

Искра. Вспышка.

Воздух в комнате вдруг стал густым и тяжелым.

Старое напряжение, та самая безумная химия, которая когда-то сводила нас с ума, никуда не исчезла. Она просто спала под слоем пепла. И теперь одно его касание раздувало этот пепел, грозя превратиться в пожар.

Я инстинктивно подалась к его руке, закрывая глаза. Мне так не хватало этого тепла. Так не хватало ощущения, что кто-то большой и сильный стоит между мной и всем остальным миром.

Артем никогда так не умел. Когда я болела, Артем просто уходил в другую комнату, чтобы "не мешать мне отдыхать", а на деле — чтобы не видеть моих мучений и не заморачиваться с заботой.

А Максим… Максим всегда был другим. Если он считал что-то своим, он защищал это до последней капли крови.

Я резко открыла глаза и отстранилась, напуганная собственной слабостью.

— Не надо, — прошептала я, комкая край одеяла.

— Чего не надо, Оксан? — Максим убрал руку, но не отодвинулся. Он продолжал нависать надо мной, подавляя своей энергетикой.