В двух метрах от меня, под такой же лампой, лежал Руслан.

Его уже ввели в наркоз. Он лежал абсолютно неподвижно, укрытый зелеными простынями. Изо рта торчала пластиковая гофрированная трубка аппарата ИВЛ, который ритмично, с легким шипением, вкачивал воздух в его легкие. Вторая бригада хирургов — двое мужчин, имен которых я даже не знала, — уже стояла над ним, держа в руках блестящие скальпели.

Они собирались отрезать половину его здоровой печени. Ради меня.

Слеза скатилась по моему виску, смешиваясь с йодом на шее.

— Эй, — горячие пальцы в стерильной перчатке осторожно коснулись моей щеки.

Я перевела взгляд.

Максим склонился надо мной. Его лицо было так близко, что я видела каждую ворсинку на его медицинской маске.

Его серые глаза.

В этот момент в них не было ни холодности хирурга, ни жесткости человека, который только что ушел от полицейской погони. В них была только я. Мой страх отражался в его зрачках.

— Не плачь, Оксанка, — тихо, почти шепотом сказал он. — Тебе нельзя сейчас нервничать.

— Я... я боюсь, что мы не успеем, Макс, — мой голос сорвался на жалкий всхлип. — Что, если они найдут этот бункер? Что, если они ворвутся прямо сейчас?

— Не найдут, — жестко, с абсолютной уверенностью отрезал он. Его палец нежно погладил меня по скуле. — Этот объект нигде не числится. О нем знают только три человека. И они все сейчас в этой комнате. Мы в полной безопасности.

Я смотрела в его глаза и изо всех сил старалась поверить.

— А если... если я не проснусь? — я задала самый страшный вопрос, который мучил меня с того момента, как я узнала свой диагноз.

Максим замер. Его рука на моей щеке напряглась.

— Ты проснешься, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе зазвенел металл. — Я лично сошью каждый сосуд. Я лично проконтролирую каждый миллилитр крови. Я не позволю тебе уйти, Оксана. Ты слышишь меня? Твоя жизнь теперь принадлежит мне. И я ее никому не отдам. Ни Богу, ни дьяволу, ни этой проклятой опухоли.

От его слов по коже побежали мурашки. В этом заявлении было столько собственнической, сумасшедшей силы, что мой страх вдруг начал отступать. Растворяться в его непоколебимой уверенности.

Он выжил в огне пять лет назад. Он выжил в криминальных разборках. Он спас меня сегодня от облавы.

Он вытащит меня и сейчас.

— Я верю тебе, — одними губами прошептала я.

Максим тяжело сглотнул. Его глаза на секунду закрылись, словно он собирался с духом, а когда открылись вновь — передо мной снова стоял хирург. Абсолютно собранный, хладнокровный профессионал.

Он выпрямился и посмотрел на Игоря.

— Анестезиология, мы готовы. Приступайте к индукции.

Игорь тут же оказался у моей головы.

— Оксана Николаевна, начинаем, — его голос был мягким, успокаивающим. — Сейчас я приложу к вашему лицу маску. Это просто чистый кислород. Дышите глубоко и ровно. Нам нужно насытить вашу кровь перед сном.

Прозрачный пластик опустился на мое лицо, закрывая нос и рот.

Я сделала вдох. Прохладный, свежий воздух наполнил легкие.

Раз. Два. Три.

Писк монитора над головой стал чуть реже, спокойнее. Тахикардия начала отступать под действием кислорода.

— Сатурация сто процентов, — доложил Игорь. — Ввожу пропофол. Рабочая доза. Миорелаксанты следом.

Я скосила глаза на свою правую руку, к которой тянулись прозрачные трубки капельниц. По тонкому пластику побежала мутно-белая жидкость, похожая на молоко. Пропофол. Знаменитый «молочный сон».

Как только первая капля препарата достигла моей вены, я почувствовала легкое жжение. Оно поднималось от ключицы к шее, а затем...

Мир дрогнул.

Голова внезапно стала невероятно тяжелой, словно ее налили свинцом. Острые углы бетонного бункера начали смазываться, теряя четкость. Свет бестеневой лампы, еще секунду назад резавший глаза, превратился в мягкое, расплывчатое гало.

— Считай от десяти, Оксаночка, — голос Игоря доносился уже словно из глубины колодца. Глухой, далекий, вязкий.

— Десять... — мой язык онемел. Он больше не помещался во рту. Слова выходили невнятными, мычащими.

Тело перестало мне принадлежать. Мышцы расслабились так резко, что я почувствовала, как буквально проваливаюсь сквозь жесткий хирургический стол. Мои руки и ноги исчезли. Осталось только сознание, запертое в угасающем мозге.

— Девять... — прошептала я.

Звуки операционной слились в один сплошной, гудящий фон. Писк монитора. Шуршание стерильных халатов. Звон металлических инструментов, которые Вера Николаевна выкладывала на инструментальный столик. Скальпели. Зажимы. Коагуляторы.

Они собирались резать меня. Распахнуть мою брюшную полость от грудины до пупка.

Паники не было. Пропофол отсек эмоции быстрее, чем скальпель рассекает кожу. Было только странное, равнодушное любопытство.

— Восемь...

Я попыталась повернуть голову вправо. Туда, где стоял он.

Его лицо плыло. Контуры зеленой шапочки и маски сливались с фоном бетонной стены. Но его глаза...

Его глаза я видела четко. До самой последней секунды.

Максим смотрел на меня, не отрываясь. Его взгляд был единственным якорем, который удерживал меня в этой реальности. Серые, стальные, бездонные. Они кричали мне:«Я здесь. Я держу тебя».

— Семь... — это была уже не речь, а просто выдох.

Последнее, что я почувствовала — это как его рука в стерильной перчатке легла поверх моей безвольной, зафиксированной руки.

Легкое, невесомое прикосновение.

— Спи, моя жизнь, — его голос проник прямо в мое сознание, минуя оглохшие уши. — Дальше работаю я.

Темнота.

Густая, черная, бархатная темнота мгновенно схлопнулась над моей головой, стирая свет ламп, писк приборов, боль в печени и предательство прошлого.

Темнота не была пустой.

Сначала мне казалось, что наркоз — это просто отсутствие всего. Как сон без сновидений. Как выключенный свет в комнате. Но пропофол обманул меня. Он не выключил мой мозг, он просто запер его внутри парализованного, разрезанного тела, отправив мое сознание блуждать по самым страшным лабиринтам памяти.