Я плыла в густом, вязком тумане. Не было ни верха, ни низа. Не было боли.
Был только звук.
Пип… пип… пип…
Ритмичный, металлический стук моего собственного сердца, отражающийся на мониторе где-то там, в реальности.
И вдруг сквозь этот стук прорвались голоса.
—Скальпель. Коагулятор сюда. Отсос!
Голос Максима. Резкий, властный, лишенный всяких эмоций. Голос хирурга, который прямо сейчас вскрывал мою брюшную полость.
Я попыталась открыть глаза, чтобы сказать ему, что я здесь, что я все слышу, но веки были залиты свинцом.
А туман вокруг меня начал сгущаться, принимая знакомые очертания.
Внезапно я оказалась не на операционном столе. Я стояла посреди нашей старой кухни. В той самой хрущевке, которую мы с Артемом так долго ремонтировали. На плите кипел борщ, пахло жареным луком.
За столом сидел Артем. Он был одет в тот самый дорогой костюм, который я купила ему на годовщину с трех своих премий.
Он смотрел на меня, и его губы кривились в презрительной усмешке.
— Ты же пустая, Оксан, — вдруг сказал он чужим, холодным голосом. — Ты бракованная.
— Нет… Тема, зачем ты так? — я шагнула к нему, протягивая руки, но мои пальцы прошли сквозь его плечо, как сквозь дым.
Рядом с ним из воздуха соткалась Настя. Моя родная сестра. В моем шелковом халате. Она звонко, заливисто рассмеялась, откидывая назад волосы.
— Кому ты нужна, сестренка? — пропела Настя, прижимаясь к Артему. — Ты же просто ломовая лошадь. Ты тянешь на себе всех, а тебя даже никто не любит. Ты думаешь, Макс вернулся ради тебя? Да он просто играет! Он бросил тебя однажды, бросит и сейчас!
— Замолчи! — закричала я, закрывая уши руками. — Замолчите вы все!
— Ты умрешь здесь, — эхом отозвался голос моей матери из коридора. — Лучше бы ты вообще не рождалась, пустоцвет.
Пип-пип-пип-пип!
Стук монитора стал быстрее. Тревожнее.
Я задыхалась от слез, падая на колени на грязный линолеум своей галлюцинации. Они были правы. Они все были правы. Я никому не нужна. Я всю жизнь пыталась заслужить любовь, покупала ее своими дежурствами, деньгами, заботой. А в итоге осталась одна, гниющая изнутри от рака.
Может, так будет лучше?
Может, мне просто перестать сопротивляться? Отпустить этот мир, где меня только предавали?
—Зажим Микулича! Быстро!— сквозь пелену моего бреда прорвался рык Максима. —Игорь, у нее давление падает! Что по сатурации?!
—Девяносто! Тахикардия сто тридцать!— это был голос анестезиолога. —Максим Андреевич, она нестабильна!
—Я еще не добрался до ножки печени! Опухоль спаяна с нижней полой веной! Дай мне свет сюда, Вера!
Их голоса звучали так далеко, словно из-под толщи воды.
Сцена на кухне исчезла.
Я снова оказалась в пустоте, но теперь под ногами чавкала мокрая земля.
Дождь. Холодный, пронизывающий до костей ноябрьский дождь.
Я подняла голову. Передо мной стоял закрытый гроб, обитый красным бархатом. Кладбище. Тот самый день, пять лет назад.
Я стояла у могилы Максима в черном платке, чувствуя, как внутри меня умирает всё живое. Я тогда так хотела броситься вслед за ним, в эту сырую, черную яму.
— Зачем ты оставил меня? — прошептала я, глядя на гроб.
Крышка гроба вдруг со скрипом откинулась.
Оттуда, из темноты, поднялся Максим. На нем был не саван, а хирургический костюм, залитый кровью. Моей кровью.
— Я не оставлял, Оксанка, — сказал он, шагая ко мне по мокрой глине. Его глаза горели сумасшедшим огнем. — Я спасал тебя. А теперь ты должна спасти меня.
— Я не могу… у меня нет сил… мне больно… — я отступала назад, спотыкаясь о кресты и оградки.
—Отсос не справляется!— голос Веры на заднем фоне сорвался на визг.
—Кровотечение!— заорал Игорь где-то в другой реальности. —Давление рухнуло! Сорок на ноль! Максим Андреевич!
В моем видении Максим вдруг схватил меня за плечи. Его пальцы обожгли меня холодом.
— Борись! — закричал он мне в лицо так громко, что заложило уши. — Слышишь меня?! Не смей сдаваться этим мразям! Не смей умирать, Оксанка!
Но его образ начал таять.
Холод.
Невероятный, космический, пробирающий до каждой клеточки холод начал подниматься от кончиков пальцев ног к груди.
Я чувствовала, как жизнь вытекает из меня. Физически ощущала этот процесс. Словно из надувного шарика выпустили воздух. Моя кровь, та самая кровь, которую сейчас отчаянно пытались остановить в операционной, покидала мое тело.
В груди стало пусто. Легко и безразлично.
Страх исчез. Боль исчезла. Обида на Артема, на мать, на Настю — всё это показалось таким мелким, таким неважным перед лицом этого великого холода.
Зачем бороться? Зачем цепляться за эту изуродованную жизнь?
Там, в темноте, так спокойно. Никто не предаст. Никто не скажет, что ты бракованная. Никто не вышвырнет на улицу.
Я расслабилась, позволяя ледяной воде сомкнуться над моей головой.
И в этот момент реальность взорвалась.
—Остановка сердца!— истеричный, срывающийся крик Игоря разорвал мой туман в клочья.
Пиииииииииииииииииииииииииии…
Сплошной, непрерывный, мерзкий звук. Ровная линия на мониторе.
Я умерла.
Мое сознание повисло под потолком операционной. Я видела это. Я видела себя со стороны.
Я лежала на залитом кровью столе. Огромный разрез через весь живот. Все простыни, весь пол — всё было залито красным. Мое лицо под кислородной маской было белее мела. Губы стали синими.
—Качай! Качай ее, Игорь!— это был рев раненого зверя. Рев Максима.
Он отбросил скальпель прямо на пол. Его руки по локоть в моей крови сжались в кулаки.
Игорь уже вскочил на подножку стола, сложив руки в замок на моей грудине, и начал с силой, ритмично давить, пытаясь завести остановившийся мотор.
—Раз, два, три, четыре… Адреналин кубик в вену!— орал анестезиолог.
