Вера дрожащими руками ломала ампулу, вливая лекарство в катетер.

—Максим Андреевич, мы не можем остановить кровотечение! Вортная вена…

—Заткнись и качай!— Максим запустил руки прямо в мою открытую брюшную полость, наощупь, сквозь лужу крови, перехватывая поврежденный сосуд пальцами. Он пережимал его вручную, стоя по колено в крови женщины, которую любил.

Его глаза над маской были полны такого дикого, первобытного ужаса, что у меня, парящей под потолком, сжалось фантомное сердце.

Он плакал.

Мой сильный, непробиваемый, жесткий Максим, который в одиночку пошел против мафии, который ломал людям кости, не моргнув глазом… Он стоял над моим мертвым телом, и по его щекам текли слезы, впитываясь в ткань медицинской маски.

—Оксанка, нет… Нет, нет, нет!— хрипел он, не сводя безумного взгляда с моего мертвого лица. —Ты обещала! Ты мне, блядь, обещала, что не уйдешь!

—Нет ритма!— крикнул Игорь, спрыгивая со стола. —Фибрилляция желудочков! Дефибриллятор! Вера, заряжай двести!

Медсестра подкатила аппарат. Противный, нарастающий визг заряжающихся конденсаторов ударил по ушам.

—Заряжено!— крикнула Вера, протягивая Игорю утюжки.

Игорь щедро мазнул по ним гелем.

—Всем отойти от стола! Разряд!

Меня подбросило. Я видела, как мое безжизненное тело выгнулось дугой на операционном столе от мощного удара тока.

Плюх. Тело упало обратно.

Я смотрела на монитор. Ровная линия. Пииииииииии…

—Нет ритма! Заряжай триста!— орал анестезиолог, наваливаясь на мою грудь и снова начиная качать. Хрустнуло ребро.

Максим стоял как вкопанный, продолжая зажимать сосуд внутри меня. Его трясло.

—Возвращайся,— шептал он, и этот шепот гудел в моей голове громче всех криков и сирен. —Слышишь меня? Возвращайся ко мне. Я не смогу без тебя. Я еще раз не переживу это, Оксанка. Пожалуйста… Я отдам тебе свое сердце, только дыши.

Его слезы. Его боль.

Они пробили ту ледяную корку, в которую я собиралась спрятаться.

Зачем мне смерть? Разве я могу оставить его одного? Разве я могу сдаться на радость Артему и Насте?!

Нет.

Ярость. Ослепительная, горячая, пульсирующая ярость вдруг вспыхнула внутри моей затухающей души.

Я не отдам им свою жизнь! Я не сдохну на этом столе! Я выживу, чтобы посмотреть в их жалкие глаза! Я выживу, потому что этот мужчина, стоящий по локоть в моей крови, заслуживает счастья.

—Заряжено! Триста!— крикнула Вера.

—От стола! Разряд!

Утюжки снова ударили в мою грудь.

И в ту же секунду я, всей силой своей воли, всем своим существом, рванулась обратно. В свое тело. В эту боль. В эту кровь.

ВСПЫШКА.

Оглушительный удар грома разорвал сознание.

Пип.

…

Пип.

…

Пип-пип-пип-пип!

Звук монитора изменился. Ровная линия дернулась, вычерчивая кривой, слабый, но такой прекрасный зубец кардиограммы. Синусовый ритм.

Я тяжело, со свистом втянула воздух, дернувшись на столе.

—Есть ритм!— заорал Игорь так, что сорвал голос. —Давление пошло! Шестьдесят на сорок! Она с нами!

Максим издал такой звук, словно ему в грудь вбили кол. Он закрыл глаза на секунду, а когда открыл их, в них снова была сталь.

—Вера, зажим на вену. Быстро!— рявкнул он, снова включаясь в работу. —Мы стабилизировали ее. Игорь, лей кровь! Все запасы, что есть, лей в нее!

—Лью, Максим Андреевич!

Я не могла пошевелиться. Не могла открыть глаза. Наркоз снова брал свое, утягивая меня в темноту. Но это была уже другая темнота.

Это был не холодный колодец смерти. Это был теплый, глубокий сон.

Я слышала, как щелкают зажимы. Слышала, как Максим четко и быстро командует бригадой. Он вырезал смерть из моего тела. Он восстанавливал то, что уничтожила опухоль и предательство.

«Я здесь. Я держу тебя», — билась мысль в моей затуманенной голове.

Я боролась. Я победила.

Смерть отступила, брезгливо поджав хвост, потому что против любви и ненависти, сплетенных воедино, не было приема даже у нее.

Впереди была реанимация. Боль. Долгие недели восстановления.

И самое главное — впереди было возмездие. Я закрыла глаза окончательно, погружаясь в искусственный сон. Я обязательно проснусь. И когда я проснусь, этот мир содрогнется.

Сначала появился звук.

Тихий, размеренный, назойливый писк, который пробивался сквозь плотную, непроницаемую толщу ватного небытия.

Пип… Пип… Пип…

Этот звук был спасительным якорем. Он означал, что я здесь. Что я существую. Что граница между миром живых и мертвых осталась позади.

Я попыталась сглотнуть, но горло обожгло такой невыносимой, царапающей сухостью, словно туда насыпали битого стекла. Во рту был привкус меди и лекарств. Губы потрескались и превратились в сухую корку.

Тяжелые, свинцовые веки не хотели подчиняться. Я сделала над собой колоссальное усилие, собирая волю в кулак, и медленно, миллиметр за миллиметром, приоткрыла глаза.

Свет ударил по сетчатке, заставив меня болезненно поморщиться.

Но это был не тот слепящий, агрессивный свет хирургических ламп. Это был мягкий, приглушенный полумрак послеоперационной палаты.

На моем лице покоилась прозрачная кислородная маска.

Я попыталась пошевелиться, сделать хотя бы крошечный вдох полной грудью, и в ту же секунду мир взорвался.

Боль.

Она была не просто дикой — она была первобытной, парализующей, всепоглощающей. Огромный, раскаленный обруч стянул мой живот и правый бок, разрезая тело надвое. Казалось, кто-то оставил внутри меня битое стекло и залил его кипятком.

Из моего горла под кислородной маской вырвался сдавленный, хриплый стон.

Я рефлекторно попыталась дернуться, сжаться в комок, чтобы защититься от этой агонии, но мое тело было опутано проводами, трубками и капельницами. Из правого бока тянулись прозрачные дренажи, по которым стекала сукровица.