Я жива.

Господи, я действительно жива. Меня разрезали, меня выпотрошили, но я дышу.

Я попыталась сжать пальцы правой руки, и вдруг поняла, что не могу этого сделать.

Мою кисть крепко, словно в тисках, сжимали чужие горячие пальцы.

Я медленно, преодолевая слабость и тошноту от наркоза, повернула голову.

Возле моей кровати, в жестком медицинском кресле, сидел Максим.

Он спал.

Но даже во сне его поза была напряженной, готовой к прыжку. Его широкие плечи сгорбились, голова была опущена на грудь. Он так и не переоделся — на нем были те самые темные джинсы и черная водолазка, в которых он вез меня сюда. Только сейчас одежда была измята, а на рукавах виднелись засохшие бурые пятна.

Моя кровь.

Я смотрела на его измученное, осунувшееся лицо. Под глазами залегли такие черные тени, что казалось, будто он постарел на десять лет за одну ночь. На подбородке пробилась жесткая щетина.

Но он не отпускал мою руку ни на секунду. Его пальцы переплелись с моими, передавая мне свое тепло, свою энергию, свою жизнь.

Мой Максим. Мой спаситель. Человек, который буквально вырвал меня из лап смерти.

Я вспомнила те страшные секунды в операционной. Вспомнила, как летела в черную пропасть. Вспомнила его отчаянный, сорванный голос, умоляющий меня вернуться.

По моим щекам покатились горячие слезы. Они скатывались под резинку кислородной маски, щекотали кожу, но я не могла их вытереть.

Я чуть-чуть, едва заметно, шевельнула пальцами в его руке.

Максим вздрогнул.

Его глаза распахнулись мгновенно. Никакой сонливости, никакого затуманенного взгляда. Он проснулся так, словно в палате сработала сирена.

Наши взгляды встретились.

Серые глаза столкнулись с моими. В них отразился такой шквал эмоций, что меня бросило в жар. Недоверие. Шок. Безумная, сносящая крышу радость.

— Оксанка… — его голос сорвался на хрип.

Он вскочил с кресла так резко, что оно отлетело назад и ударилось о стену. Максим навис надо мной, опираясь руками о края кровати.

Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на меня так, словно боялся моргнуть. Словно боялся, что если он отведет взгляд хоть на долю секунды, я снова исчезну.

— Я… здесь… — попыталась сказать я, но под маской получился только невнятный, тихий шелест.

Максим дрожащими руками стянул с моего лица пластиковую маску, позволяя мне вдохнуть обычный воздух.

— Пить… — прошептала я, облизывая сухие губы.

— Сейчас. Сейчас, маленькая, — он схватил со столика шприц без иглы, набрал в него немного воды из стакана и осторожно, по капельке, смочил мои губы и язык.

Вода показалась мне самым вкусным нектаром на свете.

— Еще… — попросила я.

— Нельзя много, — мягко, но твердо ответил Максим. — Тебя может стошнить. Чуть позже.

Он положил шприц, снова взял мою руку и прижал ее к своим губам. Я чувствовала, как дрожат его сильные плечи.

— Ты вернулась, — прошептал он, зарываясь лицом в мою ладонь. Его горячее дыхание обжигало мою кожу. — Господи, Оксанка… Ты вернулась ко мне.

— Я же… обещала… — через силу, превозмогая дикую боль в животе при каждом слове, ответила я.

Максим поднял голову. В его глазах стояли слезы. Тот самый железный, непробиваемый хирург, который хладнокровно ломал людям кости и руководил теневой империей, сейчас плакал, стоя на коленях перед моей больничной койкой.

— Ты ушла, — его голос дрогнул, выдавая ту страшную травму, которую он пережил. — У тебя остановилось сердце на операционном столе. Фибрилляция. Я думал… я думал, что потерял тебя навсегда.

— Я помню, — прошептала я. — Я слышала тебя. Ты звал.

— Я бы разнес этот мир на куски, если бы ты не проснулась, — он наклонился и прижался лбом к моему лбу. — Я бы сдох следом за тобой, слышишь? Я бы не остался здесь один.

— Тихо… — я попыталась погладить его по колючей щеке свободными пальцами. — Я жива. Мы победили.

В этот момент дверь палаты тихонько скрипнула.

На пороге появился Игорь. Анестезиолог выглядел не лучше Максима. Смятый хирургический костюм, круги под глазами, взлохмаченные волосы. Но его лицо озарилось широкой, искренней улыбкой, когда он увидел, что мои глаза открыты.

— Ну здравствуйте, возвращенка, — тепло сказал Игорь, подходя к мониторам и проверяя показания. — Как мы себя чувствуем? По десятибалльной шкале, где десять — это адская боль.

— Одиннадцать, — честно прохрипела я. — Болит всё.

— Это нормально. Разрез огромный, операция длилась почти восемь часов, — Игорь кивнул Вере Николаевне, которая неслышно вошла следом за ним. — Вера, давай добавим анальгетиков в помпу. Девочка наша натерпелась.

Медсестра быстро ввела препарат в систему.

Холодок побежал по вене, и буквально через минуту раскаленный обруч на животе начал немного ослабевать, уступая место терпимой, тупой тяжести.

Я глубоко вздохнула.

— Опухоль? — я посмотрела на Игоря, а затем на Максима, задав самый главный вопрос.

Максим выпрямился. Его лицо мгновенно стало лицом профессионала, но в глазах плясали триумфальные искры.

— Мы удалили её, Оксан. Полностью, — голос Максима звучал твердо и уверенно. — Опухоль была агрессивной, спаяна с сосудами, но мы успели. Я убрал всю правую долю. Края резекции чистые. Никаких метастазов в лимфоузлах нет.

Я закрыла глаза, чувствуя, как камень размером с Эверест падает с моей души.

— А… трансплантат? — с замиранием сердца спросила я.

— Трансплантат приживается, — ответил Игорь, беря в руки мою историю болезни. — Максим Андреевич сшил сосуды ювелирно. Печень уже начала функционировать. Мы взяли биохимию час назад. Билирубин начал падать. Коагулограмма улучшается. Ваш организм принял донорскую ткань, Оксана Николаевна.

Слезы снова брызнули из глаз.

Свершилось. То, что казалось невозможным чудом, то, что официальная медицина назвала бы сказкой, стало реальностью в этом грязном, заброшенном бункере благодаря рукам человека, который любил меня.

— Руслан? — я с трудом повернула голову. — Как он?

— Руслан в соседней палате, — мягко ответил Максим, поглаживая мою руку. — Он стабилен. Экстубирован час назад. Операцию перенес отлично. Потерял немного крови, но мы восполнили объем. Парень крепкий, как бык. Через неделю будет бегать.