Данька вздрогнул, округлил глаза и замер, не смея даже вдохнуть.
— Заткнись и слушай меня! — я подлетела к нему, хватая за худенькие плечи. Меня трясло от бешенства и отчаяния. — Нет больше папы! Понял?! Твой папа сидит в тюрьме! Нет больше нашего дома! И йогуртов тоже нет! Мы нищие, Даня! Ни-щи-е!
Ребенок зашелся таким диким, захлебывающимся ревом, что мне самой стало страшно.
Я отшатнулась от него, прижимая руки ко рту.
Господи, что я делаю? Это же мой сын. Мой единственный ребенок. Он ни в чем не виноват. Он не просил рожать его от мужа моей сестры. Он не просил втягивать его в эту грязь.
— Прости… Дань, прости маму, — я упала перед ним на колени, прижимая его к своей груди. — Прости, мой хороший. Не плачь. Мама сейчас что-нибудь придумает. Мама найдет работу. Мы купим тебе сок. Обязательно купим.
Я гладила его по голове, чувствуя, как по моим собственным щекам текут горячие, злые слезы.
Я посмотрела на свое отражение в мутном, треснувшем зеркале на дверце шкафа.
Разве это я? Разве это Настя Смирнова, которая еще недавно презрительно кривила губы, глядя на уставшую, бледную сестру?
Мои волосы висели тусклыми паклями, корни давно отросли. На лице не было ни грамма косметики — она вся закончилась, а на новую не было денег. Под глазами залегли темные, синие круги от недосыпа и постоянного стресса. Дорогой шелковый халат покрылся затяжками и пятнами.
Я стала похожа на тех самых нищенок, над которыми всегда смеялась.
Нужно было брать себя в руки. Нужно было идти искать работу.
Я одела Даньку в теплый комбинезон, натянула на себя джинсы и куртку. Мы вышли из затхлой комнаты в общий коридор. Навстречу нам попалась баба Зина — огромная, необъятная соседка в засаленном халате.
— Опять твой выл всё утро, — злобно прошипела она, обдавая меня запахом чеснока и перегара. — Заткни его, или я в опеку позвоню!
— Пошла к черту, старая карга! — огрызнулась я, крепче сжимая руку сына и утягивая его к выходу.
Мы вышли на улицу.
Ноябрьский ветер пронизывал до костей. Снег смешался с грязью, превратившись в мерзкую, серую жижу. Мы шли к автобусной остановке. Данька постоянно спотыкался, плакал, жаловался, что у него замерзли ножки.
А я стискивала зубы и тащила его за собой.
Мне нужно было на собеседование. Вчера я обзвонила десятки объявлений. Я пыталась устроиться администратором в салон красоты, секретаршей, помощником руководителя. Но везде, слыша, что у меня нет ни высшего образования, ни опыта работы за последние четыре года, бросали трубку.
Конечно, откуда у меня опыт? Моей единственной работой было раздвигать ноги перед Артемом и тратить деньги Оксаны.
Единственное место, куда меня позвали — это сеть дешевых супермаркетов «Монеточка». Им срочно требовались продавцы-кассиры.
Автобус приехал забитый битком. Мы втиснулись в толпу потных, злых людей, пахнущих мокрой шерстью и дешевым табаком. Меня прижали к стеклу, Данька плакал где-то внизу, зажатый между чужими ногами.
Я смотрела в окно на серые улицы и вспоминала кожаный салон нашего кроссовера. Климат-контроль. Приятную музыку.
Все это было, как в другой жизни. Жизни, которую я украла, но так и не смогла удержать.
Мы доехали до нужной остановки и зашли в супермаркет.
Здесь пахло некачественной колбасой и хлоркой. Я подошла к охраннику, сказала, что на собеседование, и он махнул рукой в сторону подсобки.
Директор магазина, полная, потная женщина с ярко-красными волосами и пронзительным взглядом, сидела за крошечным столом, заваленным накладными. Она окинула меня презрительным, оценивающим взглядом.
— Это кто с тобой? — она ткнула толстым пальцем в сторону Даньки.
— Это мой сын. Мне не с кем его оставить, — тихо сказала я, чувствуя, как щеки заливает румянец стыда.
— Ясно. Детсада нет. Бабушек нет. Значит, будешь на больничных постоянно сидеть, — директор хмыкнула и откинулась на спинку скрипучего стула. — Опыт работы есть?
— Нет, — я опустила глаза. — Я в декрете сидела.
— В декрете она сидела, — передразнила женщина. — А ногти-то вон, со стразами. Только облезли все. Белоручка, значит.
Она взяла мою анкету и брезгливо повертела ее в руках.
— Значит так, цаца. У нас работа тяжелая. Двенадцать часов на ногах. Будешь не только на кассе сидеть. Будешь товар разгружать. Ящики с овощами таскать. Полы мыть, если уборщица не выйдет. Недостачи — из твоей зарплаты. За смену — тысяча двести рублей. График два через два.
Тысяча двести.
Я в салоне красоты оставляла за один раз пять тысяч. А тут — тысяча двести за двенадцать часов каторги.
— Я согласна, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Мне очень нужна работа.
— Согласна она. А ребенка куда денешь? С собой в подсобку притащишь? У нас тут не детский сад, милочка. Либо решай вопрос с прицепом, либо проваливай. Нам проблемные не нужны.
— Я... я решу. Я маме отвезу, — соврала я, прекрасно зная, что мать не будет с ним сидеть. Она сама была на грани нервного срыва.
— Завтра в семь утра на стажировку. Опоздаешь на минуту — можешь не приходить, — директор уткнулась в свои бумаги, показывая, что разговор окончен.
Я вывела Даньку из магазина.
Снег повалил крупными, мокрыми хлопьями.
Мы зашли в крошечную пекарню на углу. Я достала свои последние двести рублей и купила Даньке сосиску в тесте и маленький пакетик яблочного сока.
Он вцепился в еду так жадно, словно не ел неделю.
— Мам, а ты не будешь? — спросил он, с набитым ртом глядя на меня.
— Нет, малыш. Мама не голодна, — я отвернулась к окну, проглатывая слезы. Желудок сводило от голода, но я терпела.
Телефон в кармане куртки завибрировал.
Я достала его. На экране высветилось: «Мама».
Я не хотела отвечать. Я знала, что там не будет слов поддержки. Там будет только яд, упреки и бесконечные жалобы. Но палец сам нажал на кнопку принятия вызова.
— Да, — сухо сказала я.
— Настя! Настя, ты где?! — голос матери сорвался на истеричный, свистящий шепот.
— Я работу искала. Что случилось?
— Настя, мне звонили коллекторы! — зарыдала мать в трубку. — Они приходили ко мне домой! Они расписали мне всю дверь краской! Написали «Верни долг, мразь»!
